Словоизменительные категории глагола

Категория залога

Категория залога, единая во всех тюркских языках, с точки зрения формальной организации в целом достаточно полно описана. Вместе с тем устойчиво спорной остаётся интерпретация этой категории с точки зрения её категориального статуса и места в грамматической системе отдельных тюркских языков. Специальное исследование В. Н. Джанаевой, посвящённое залогам в кумыкском языке (Джанаева 1970), не привело к ясности её структурно-семантической и функциональной организации. Причина этого заключается прежде всего в том, что автор не учёл достижений тюркского и общего языкознания того времени в этой области. Этим объясняется то, что В. Н. Джанаева идентифицирует понятия активный и переходный, пассивный и непереходный. Не решён вопрос о фондовом уровне категории залога в кумыкском языке, много неясного в этой работе в соотношении залога с такими явлениями, как переходность/непереходность, возвратность, безличность и т. д.

Интерес к категории залога, обнаружившийся особенно в последние годы в тюркологических исследованиях, объясняется не только традиционным вниманием к этой категории, но и новыми идеями функционирования и системной организацией семантических функций залоговых форм, давшими новый импульс к интерпретации рассматриваемой категории. Традиционное толкование категории залога в кумыкском языке не затрагивает синтаксическую сферу реализации залога, ограничиваясь сопоставлением, а чаще отождествлением синтаксических (подлежащее и дополнение) и логико-семантических сущностей залоговых форм. В последние годы тюркологи обратили внимание на двойственный характер природы залоговых форм, на разноуровневую принадлежность субъектных и объектных характеристик (см.: Харитонов, 9; Иванов 1977, 7; Грунина 1987, 5; Кондратьев 1981, 78–80; Гузев 1990, 34–53).

Теоретической базой описания залоговости в современных исследованиях обычно служит концепция диатез и залогов, выдвинутая А.А.Холодовичем и И.А.Мельчуком (Холодович 1970; Мельчук, Холодович 1970) и в дальнейшем развитая в ряде коллективных и индивидуальных публикаций сотрудников группы типологического изучения языков ЛО АН СССР (см.: Типол. пас. констр., 1974; Пробл. теоретич. гр. залога 1978; Теор. функц. гр. 1991, 125–329).

В настоящем исследовании не только определяется фондовый уровень категории залога в кумыкском языке, но и на базе современной теории залоговости даётся совершенно иная интерпретация функционально-семантической природы обсуждаемой категории в современном кумыкском языке сравнительно с другими тюркскими языками.

О статусе категории залога высказываются различные мнения: одни тюркологи рассматривают её как словообразовательную категорию, другие как лексико-грамматическую, третьи – как словоизменительную, четвёртые видят в ней исторически переходную категорию от словообразования к словоизменению (см.: Севортян 1962, 448–544; Благова 1976, 46–47; Джанашиа 1981, 33–45; Иванов 1977; Гузев 1990 и др.). В настоящей работе залог рассматривается как словоизменительная (формообразовательная) категория, поскольку она представляет собой совокупность форм, объединенных одним общим служебным грамматическим значением (Гузев 1990, 24).

Очевидно, что то или иное решение вопроса о залоговой принадлежности любых глагольных форм в основном зависит от того определения залога, на которое опирается избранная теоретическая концепция. Кумыковеды, как и большинство тюркологов, рассматривают залог как категорию, являющуюся основным средством передачи субъектно-объектных отношений (Джанаева 1970; Хангишиев 1995, 95; Гаджиахмедов 1987, 16). При этом речь должна идти не просто об отношении действия к субъекту и объекту. Такое отношение само собой разумеется: если в ситуации есть действие, субъект и объект, то действие всегда осуществляется субъектом и так или иначе затрагивает объект. Речь идет об отношении к семантическим категориям субъекта и объекта, рассматриваемым в их отношении к актантам предикативной словоформы (Бондарко 1991, 127). Употребление данных терминов в грамматическом исследовании требует правильного понимания их грамматического содержания, так как в противном случае легко могут возникнуть ошибки и неясности, которых предостаточно в исследовании В.Н.Джанаевой. Так, автор выделяет в кумыкском языке безличный залог, “выражающий отношение действия к неизвестному субъекту и неопределенному объекту” (Джанаева, 12). Возможно, выделение специального безличного залога для некоторых языков и оправданно (например, тотив в немецком языке), однако грамматический механизм кумыкского языка не отражает таких отношений реальной действительности. В безличной конструкции отсутствует позиция подлежащего, и её доминантой является сказуемое, которое лишено грамматического значения, сигнализирующего о зависимости сказуемого от подлежащего. Поскольку безличные конструкции не могут выражать субъектно-объектных отношений и вообще отношений между предметами, залоговая семантика им чужда. Подобные ошибки и неточности в исследовании В.Н.Джанаевой можно было бы продолжить, однако ограничимся следующим замечанием: понятия фактического субъекта и фактического объекта могут быть использованы при истолковании соответствующих явлений, но лишь в том случае, если они отражены в структуре языка (Иванов 1969, 118).

Глагольная основа, не имеющая залогового показателя, традиционно воспринимается кумыковедами как форма основного или действительного залога. Убедительной и аргументированной представляется точка зрения В. Г. Гузева относительно функциональной природы основного залога в тюркских языках. Назовем основные положения его концепции, которых придерживается и автор этих строк:

Это представление заимствовано тюркологами у исследователей индоевропейских языков, в которых слово никогда не выступает без особой грамматической характеристики, и связано с описательным подходом к фактам языка;

Понятие нулевой морфемы возникло в связи с функциональным подходом к фактам языка. Само по себе отсутствие материального показателя ещё не является свидетельством того, что имеет место “значимое отсутствие”, являющееся сигналом;

Отсутствие материального показателя может представлять собой (и нередко действительно представляет) отсутствие каких-либо показателей вообще ( Гузев 1984, 59).

Действительно, если обратиться к фактам современного кумыкского языка, трудно доказать наличие действительного залога в кумыкском языке. Выражения типа бараман “иду”, гелдим “я пришел” рассматриваются как формы без залоговых показателей и сигнализирующие о том, что причастный к действию предмет есть производитель этого действия. В самом деле, данные высказывания сообщают о том, что предмет, представленный значением личного аффикса, осуществляет данное действие (Гузев 1984, 60).

Кроме сказанного, исходя из понимания залога как грамматически маркированной в глаголе диатезы, мы считаем, что статус “самостоятельного” залога следует приписывать только тому значению глагольной формы, которое сопряжено с регулярными формальными показателями. При этом формальный показатель должен быть однозначным, то есть он не должен использоваться для маркировки аналогичного, но не тождественного значения.

Таким образом, в функциональном аспекте основная глагольная форма лишена ожидаемого залогового значения и, следовательно, нулевого залогового показателя.

Взаимно-совместный залог

Взаимно-совместное значение формы на -ш- – давно установленный и общепризнанный в тюркологии факт. Нелепым, однако, до сих пор остается статус и место обсуждаемой залоговой формы среди всех прочих залоговых форм и значений. В.Н.Джанаева выделяет в кумыкском языке два самостоятельных залога – взаимный и совместный (Джанаева, 13), с одним и тем же экспонентом -ш-. Однако известно, что эти два названия связаны с теми значениями, которые легко обнаруживаются у рассматриваемой формы, наиболее часто встречаются и предстают как ведущие, продуктивные и вместе с тем, в общетюркском плане, как древнейшие (Кононов 1960, 188–190; Севортян 1962, 522–540). Поэтому нет сомнений, что значения взаимности и совместности в кумыкском языке вместе с общетюркским показателем -ш- конституируют одну залоговую форму.

Аффикс взаимно-совместного залога, присоединяясь к переходным глагольным основам, прежде всего изменяет объектные связи исходной основы. Изменение в диатезе взаимно-совместного залога представляет собою регулярное, морфологически маркированное количественное увеличение и реляционное (соотнесенность референтных субъектов между собою) изменение характера субъекта (Грунина 1987, 8). Возникшая при аффиксации основа приобретает способность сочетаться с дополнением в винительном падеже с послелогом булан “с, совместно”. Ср.: Биз тангала библиотекада ёлукъмагъа сёйлешгенбиз “Мы договорились завтра встретиться в библиотеке”. Военсоветден сигнал болгъандокъ, топланы затворларын алып яшыражакъгъа оланы эки офицери булан сёйлешгенбиз (М. Ягьияев) “Мы договорились с двумя их офицерами, чтобы те спрятали затворы пушек, как только будет сигнал Военсовета”.

В приведенных примерах залоговые формы выражают “характеристику субъекта действия исходной основы – показывают, что в совершении действия участвуют две стороны, то есть два субъекта или две группы их, направляющие действие друг на друга как на объекты (Иванов 1977, 19). Каждый из двух симметричных актантов выполняет по две симметричные роли: если А и В оьбюшелер ”целуются“, то каждый из актантов есть одновременно ”тот, кто целует“ и ”тот, кого целуют". Описанную ситуацию называют канонической реципрокальной ситуацией (Надяльков 1991, 276).

Таким образом, специфика значения взаимно-совместной конструкции заключается в том, что она является реализацией не одного, а по крайней мере двух предикатных выражений, таких, что в них оба предиката и партиципианты одинаковы по значению, однако семантические функции партиципиантов второго предикатного выражения обратны семантическим функциям первого предикатного выражения, иными словами, субъект первого предикатного выражения является объектом второго, а объект первого – субъектом второго. Значением взаимной конструкции Анасы да, къызы да оьбюшдюлер “Мать и дочь поцеловались” можно считать выражение Анасы къызын оьпдю, къызы анасын оьпдю “Мать поцеловала дочь, дочь поцеловала мать”.

Однако значение взаимности может иметь свои оттенки значения в зависимости от количества участников реципрокальной ситуации. В случаях типа сёйлешдик “(мы) договорились”, урушдукъ “(мы) поссорились”, ябушдулар “(они) поругались” взаимность выражена при равной активности двух и более субъектов. Олар бир белгили ерни айтып, ахшам геч гёрюшмеге сёйлешелер (Ибрагьимов-Къызларлы) “Они, назвав какое-то определенное место, договариваются встретиться поздно вечером”. В случаях же типа сёйлешдим “(я) договорился”, урушдум “(я) поругал”, атышды “(он) закидал, пострелял” передается взаимность, но одному из субъектов приписывается большая активность, чем другому, или говорящий сосредоточивает внимание только на односторонней активности одного субъекта. Расулгъа урушдум. “Неге урушасан, огъар баракалла бермеге тюше”, – деди Къагьир Къасумович (З. Атаева) “Я поругал Расула. ”Что ты его ругаешь, ему следует объявить благодарность“, – сказал Кагир Касумович”. Выходит, индикатором большей активности/меньшей активности и инактивности одного из субъектов является помимо ситуации речи значение лица в финитных формах глагола взаимно-совместного залога. По-видимому, отсутствие полной эквивалентности является результатом обратного влияния синтаксиса на семантику: как более активный предстает тот участник действия, который выражен подлежащим, как менее активный тот, который представлен дополнением (Корди 1978, 176), в отличие от варианта, где оба участника выражены подлежащим. Ср.: Мен Расулгъа урушдум “Я поругал Расула” и Мен де, Расул да урушдукъ “Я с Расулом поругался”.

Итак, “множественный субъект” – одно из важнейших понятий семантической и формальной организации взаимного залога. Множественный субъект обладает следующими свойствами, с которыми связано само существование взаимности действия в залоговой форме с показателем -ш-: а) облигаторностью и б) семантико-синтаксической бифункциональностью.

Облигаторность этой категории выражается в том, что при попытке замены множественного субъекта на единичный разрушается значение “коллективности” действия, которое является предпосылкой реализации семантики взаимности действия. Ср.: Тюнегюн Басир де, Арслан да урушгъанлар “Вчера Басир и Арслан поссорились” и Мен буса огъар урушдум, хатирин къалдырдым (З. Атаева) “Я же его поругал, обидел его”.

Бифункциональность составляющих множественный субъект элементов раскрывается в том, что залоговая конструкция может быть перефразирована в виде двух незалоговых конструкций с взаимозаменяемыми субъектом и объектом: Анасы да къызы да къучакълашдылар “Мать и дочь обнялись” = Анасы къызын къучакълады + Къызы анасын къучакълады “Мать обняла дочь + Дочь обняла мать”. Такое перефразирование конструкций с односторонней активностью субъекта невозможно. Мен огъар урушдумМен огъар урушдум + Ол магъа урушду.

Среди значений исследуемой формы особое место в тюркских языках занимает значение соучастия в действии, вернее, значение оказания помощи в осуществлении переходного активного действия, выраженного производящей основой. В данном значении форма на -ш- репрезентирует принципиально иную диатезу: исполнитель действия устраняется с позиции подлежащего, которую занимает название соучастника действия в форме основного падежа, и ставится в позицию косвенного дополнения в форме дательного падежа (Юлдашев 1980, 18). В кумыкском языке показатель -ш- в значении оказания помощи имеет весьма ограниченную сферу употребления, чего нельзя сказать относительно других тюркских языков. Ср.: Башлапгъы классдагъылар да, бош заманы бар учителлер де кёмеклеше (З. Атаева) “Учителя, работающие в начальных классах, и свободные учителя оказывают друг другу помощь”; др.-тюрк. Ол мана битиг битишди “Он помог мне написать письмо” (Фазылов, 81); узб. Халима Шарифага кир ювишди “Халима помогла Шарифе выстирать белье” (Кононов 1960, 189); якут. Кини миэхэ от тиэйистэ “Он мне помогал возить сено” (Харитонов 1963, 21); хак. Оймах хазыс “Помогать копать яму” (Гр.хак.яз., 178) и др.

Другим значением данной формы является взаимно-возвратное значение: действие, при котором субъект является действующим лицом и объектом того же действия: Узакъ къалмай оьзю де етишер “Скоро он и сам дойдет”. Ол къашкъаралгъынча атны ашата турма ойлашды (М. Ягьияев) “Он решил накормить лошадь дотемна”.

Во многих исследованиях, посвященных тюркскому залогу, подчеркивается наличие у показателя -ш- “со времен глубокой древности” медиального значения (Харитонов 1963, 39; Фазылов 1961, 13; Севортян 1962, 502–506; Гузев 1990, 48–49 и др.). По-мнению некоторых ученых, взаимность входит в число тех значений, которые составляют семантическую структуру категории медиальности (Гухман, 34, 245). На этом основании делается правильный вывод о том, что у формы на -ш- медиальное значение развивалось и становилось главенствующим лишь эпизодически, вследствие ее переосмысления (Щербак 1981, 115).

Некоторые тюркологи отмечают, что форма с показателем -ш- может передавать отношение соревнования между производителями действия; эришме “спорить”, ярышгъа чыкъма “выйти на соревнование”; якут. кылыс “состязаться в прыжке на одной ноге”, татар. узышу “состязаться в гонках” (Зиннатуллина 1969, 189).

В большинстве тюркских языков форма на -ш- во взаимном значении выступает гораздо больше, чем в совместном. Во многих тюркских языках, в том числе и в кумыкском языке, сфера распространения взаимного залога значительно расширилась за счет формы -лаш-/ -леш-: саламлашма “здороваться”, разилешме “соглашаться”, савболлашма “попрощаться”; башк. убайлаш – “упрощаться”, яйлаш – “сделаться удобным, наладиться” (Гр.башк.лит.яз., 253); узб. калынлашмок “утолщаться, густеть (о растительности)”, равшанланмок “освещаться” (Кононов 1960, 189–190). В подобных случаях -ш- со значением взаимности рассматривается как неотъемлемый элемент монолитной аффиксальной морфемы -лаш-/ -леш-.

Значение взаимности в кумыкском языке передается не только морфологической структурой глагола, но и аналитическими средствами, например, конструкцией с грамматикализованным сочетанием (“местоимением взаимности”) бир-бирин “один другого”. Выражение Олар къучакълашдылар “Они обнялись” синонимично выражению без залоговой оформленности Олар бир-бирин къучакъладылар “Они обняли друг друга”. Отличие состоит в том, что значение аффикса -ш- не всегда сводится к значению местоимения взаимности бир-бирин. Это несобственно-грамматическое выражение реципрокных отношений в кумыкском языке. Особенность морфологических реципроков типа къучакълашма “обниматься” состоит в том, что они в отличие от лексических реципроков обозначают не одно совместное действие, а (по меньшей мере) пару синхронных идентичных действий (Надялков 1991, 281).

Особое разветвление в деривационном развитии формы на -ш-, базирующееся на значении результативности, составляют: а) поздние отглагольные имена типа гелиш “падеж”; б) редкие имена деятеля; таныш “знакомый”, билиш “знакомый” (ср. таныш-билиш “знакомые”); в) имена действия типа гёрюнюш “вид”, “явление в пьесе”, юрюш “хождение”; г) редкие названия качества, признака типа къатыш “смешанный” и др. Вспомогательный глагол тийишли “должно” является также результатом деривационного развития формы на -ш-. Форма на -ш- в значении совместности лексикализовалась и в слове гириш “приступать”: Ол мени булан ишге гиришди “Он вместе со мной приступил к работе”. Ср. с башк. Ол менин бирлэ ушга киришди “Он со мной приступил к работе” (Юлдашев 1980, 14).

Таким образом, существуют следующие способы выражения симметричных актантов с реципроками:

а) разноименные: каждый актант выражен отдельным словом (Анасы да, къызы да оьбюшдюлер “Мать и дочь поцеловались”);

б) одноименные: актанты обозначены множественным числом существительного или, в случае прономинализации, местоимения (Яшлар къучакълашдылар “Дети обнялись”. Олар оьбюшдюлер “Они поцеловались”);

в) комитативное оформление, при котором наименование второго симметричного актанта оформляется послеложным сочетанием со значением совместности (Атасы уланы булан къучакълашды “Отец с сыном обнялись”).

Страдательный залог

Словоформы страдательного залога в кумыкском языке образуются посредством аффиксов -ыл и -ын. Экспоненты форм страдательного и возвратного залогов имеют частично совпадающие механизмы образования: основы, оканчивающиеся на гласную и согласную, и тот и другой залог образуют соответственно с помощью аффикса -ын. Аффикс -ын употребляется в страдательном значении только после основ с конечным , а также редко после двусложных основ, первый слог которых замыкает , – это слова типа алдан – “быть обманутым”.

Собственно-страдательное значение тюркского страдательного залога – это некий образ, в котором отражено и закреплено такое отношение между действием и предметом, при котором предмет выступает как объект прямого воздействия (Гузев 1986, 8).

Названное значение этой формы реализуется в примерах типа: Чакъны сувукълугъуна да къарамайлы, шагьаргъа кёп халкъ жыйылгъан (И. Керимов) “Несмотря на холодную погоду, в городе собралось много народу”. Бугюн шо школаны кюрчюсюне биринчи таш салына (З. Атаева) “Сегодня в фундамент той школы ставится первый камень”. Ону гьакъында бугюнлерде де Терик бой къумукъланы ва оьзге халкъланы арасында хабарлар айтыла, йырлар йырлана (Ибрагьимов-Къызларлы) “В эти дни про него рассказывают и поют песни среди кумыков, живущих на берегу Терека и среди других народов”. тур. Xudadan canuna rahmat saculdu “Богом на его душу были ниспосланы милости” (Гузев 1990, 42); азерб. Мэктуб jазылды “Письмо написано” (Муасир…, 250); к.-балк. Чабакъ къармакъ бла тутулады “Рыба ловится удочкой” (Гр. к.-балк.яз., 200); башк. Почта самолёт менэн килтерелэ “Почта доставляется самолётом” (Гр. совр. башк. яз., 245); ног. Бир аз болган йыйынтыклары таьвесилди “Немного бывшие запасы их были закончены”; хак. Агастар чилге чайхалчалар “Деревья раскачиваются ветром” (Гр. хак. яз., 179) и др.

В приведенных примерах залоговая форма служит сигналом того, что предмет, имеющий отношение к действию, является не агенсом, а пациенсом.

Средством указания на источник действия, если такая необходимость имеется, при передаче ситуации, истолковываемой как страдательная, выступает исходный падеж, а также основной или родительный падежи в роли эргатива (см.: Гузев 1990, 42; Гр.совр.башк.яз., 245). Ср.: Ол язгъан кагъызгъа исполкомдан жавап йибериле (З. Атаева) “На его письмо исполком посылает ответ”; тур. Xudadan muhr uruldu himmatina “Богом были отмечены его высокие помыслы” (Гузев 1990, 42). При этом сохраняется возможность трансформации в конструкцию с грамматическим субъектом: Ол язгъан кагъызгъа исполком жавап йиберген “Исполком дал ответ на письмо, написанное им”. Ср. также кумыкский и башкирский сходства типа Почта самолет булан гелтириле / башк. Почта самолет менэн килтерелэ “Почта доставляется самолетом”, которые также обладают потенциальной возможностью к трансформации, где актуализируется роль субъекта как подлежащего: Почтаны самолет гелтире / башк. Почтаны самолет килтерэ “Почту доставляет самолет”, где в отличие от предыдущего случая актуализирован объект как прямое дополнение. Рассматриваемые конструкции со страдательным залогом в кумыкском и башкирском языках, возможно, результат иноязычного влияния (Гр. совр.башк.яз., 246).

Форма страдательного залога в кумыкском языке передает и другой тип изменения исходной основы, который предоставлен в конструкциях типа Къапу ачылды (У. Мантаева) “Ворота открылись”. В этом выражении глагол называет действие или состояние объекта, возникающее только под воздействием извне, но в силу характера его восприятия говорящим приобретающее статус как бы автономного действия, которое не связано непосредственно с каузатором. Здесь имеет место лишь изменение набора семантических актантов в сторону его уменьшения. Такое значение залоговой формы называют декаузативным значением (“провоцируемое” действие) (Долинина 1982, 77; 1991, 330–331). В литературе о тюркских залоговых формах в данном случае говорят о медиальном значении, понимая под ним ограничение проявления процесса сферой субъекта. Поскольку агенс не присутствует в семантической структуре данной конструкции, то, казалось бы, она сходна с семантической структурой пассива. Однако пассив представляет собой преобразование активной конструкции, и агенс или отодвинут на периферию, или снят, но имплицитно содержится в передаваемой ситуации (Грунина 1987, 6). В медиальном страдательном залоге нет исходного агенса. Формально ачыл- произведен от -ач-, однако семантическая деривация имеет обратное направление, т.е. семантически -ач- как переходный глагол – более сложная семантическая структура (Грунина 1987, 6; Степанов 1976, 414).

В тюркских двучленных страдательных конструкциях типа кумыкского Нугьай Батырмурзаевни “Насипсиз Жанбике” деген повести 1914-нчю йылда яратылгъан “Повесть Нугая Батырмурзаева ”Несчастная Жанбике“ создана в 1914-м году” нет субъектного дополнения. Однако это вовсе не значит, что в ней не может быть обозначен субъект. В некоторых случаях это возможно. Так, в частности, бывает, когда субъект является посессором объекта, как, например, в приведенном выше высказывании. В этой конструкции имя объекта занимает позицию косвенного дополнения к подлежащему.

Как справедливо отмечает Э. А. Грунина, пассивная функция страдательного залога в тюркских языках является проявлением его более широкой функции снятия субъекта-агенса с позиции грамматического подлежащего, что связано с определенными коммуникативными условиями высказывания и стилистическими параметрами текста (Грунина 1987, 6).

В большинстве тюркских языков исследователи отмечают “безличное” значение страдательного залога. Поскольку это значение указывает на отвлечённого, абстрактного производителя действия, или агенса, а термин “лицо” рациональнее использовать там, где речь идёт о грамматическом лице (например, в финитных формах глагола), вслед за В. Г. Гузевым, мы считаем целесообразным обозначать это значение страдательного залога термином “отвлечённо-агентивное” (Гузев 1986, 8).

Это чрезвычайно продуктивное значение страдательного залога в тюркских языках. Обсуждаемое значение реализуется в следующих примерах: Йырда бир нече сёз булан болгъан ишни толу сураты бериле (К. Султанов) “В песне несколькими словами даётся более полное описание ситуации”. Тек янгъыз бир загьмат булан яшамагъа бажарылмай (М. Абуков, 41) “Однако невозможно жить одним трудом”. тур. Kejif için bu saatte yagmur altinda dola $ilmaz “В такое время под дождём не бродят ради удовольствия” (Гузев 1990, 45); узб. Ярим соатда кишлокка етилди “За полчаса добрались до кишлака” (Кононов 1960, 192–193); башк. Тогыз катлы йорт палына башланды “Началось строительство девятиэтажного дома” (Гр. совр. башк. яз., 245); якут. Манна дьиэ тутуллар “Здесь строится дом”(Гр.совр. як. яз., 268) татар. Буарада сон ятыла, иртэ торыла “В эти дни приходится поздно ложиться и рано вставать” (Совр.татар.яз., 213) и т. д.

Благодаря этой семантической особенности употребления, страдательные глаголы могут выступать в качестве сказуемого безличного, неопределенно-личного и обобщенно-личного предложения. Страдательный залог может функционировать не только в составе финитных форм в функции сказуемого, но и в составе именных форм в функции других членов предложения. Мен англашылмайгъан кюйде айтдыммы дагъы? (И. Керимов) “Разве я высказался непонятно?” Олардан къутулмайлы, не шо бай Краснодар крайгъа, не шонда яшайгъан халкъгъа яллыкъ-парахатлыкъ ёкъ (И. Керимов) “Пока не освободятся от них (врагов), ни богатому Краснодарскому краю, ни народу, живущему там, свободы и спокойствия не видать”.

Ещё Н. К. Дмитриев обратил внимание на слабую дифференциацию возвратных и страдательных глаголов в тюркских языках (Дмитриев 1948, 181). Так, если аффикс -н- следует после основ на -ла, -ле, то глагол может выражать как возвратное, так и страдательное значение. Залоговое значение в данном случае определяется по контексту или по семантической сущности глагольной основы: ишленме “строиться” – страдательный залог, пайдаланма “пользоваться” – страдательный залог и т.п. Тем не менее в современном кумыкском языке сравнительно редко приходится иметь дело с бесспорными случаями выражения собственно-страдательного значения.

Б. А. Серебренников, приводя многочисленные примеры из разных языков, обратил внимание на то, что одним из путей образования страдательного залога был путь развития на базе возвратного залога, и объяснял это следующим образом. “В том и в другом случае субъект испытывает определенное действие. При возвратном значении он испытывает на себе собственное действие, при пассивном значении он испытывает на себе действие другого субъекта. Чаще всего наблюдается омонимия двух залоговых показателей. Случаи превращения пассивного значения в значение возвратное не отмечены. Поэтому возвратное значение следует считать первичным” (Серебренников 1974, 211).

Сравнительно небольшая группа переходных глаголов допускает образование параллельных форм – и с аффиксом -ыл и с аффиксом -ын: чечилме “сниматься, развязаться” – чечинме “раздеться”, гийилме “носиться” – гийинме “одеваться”, гечинме “умирать, уйти из жизни” – гечилме “простить” и некоторые другие. Это явление встречается как с современных, так и в древних языках (Щербак 1981, 110).

Как отмечают ученые, грамматические значения залогов предполагают коммуникативную фокусировку субъекта или объекта действия в определенных контекстуально-ситуативных условиях (Лейкина 1978). При страдательном залоге подчеркивается тот участник ситуации, который уже подвергался воздействию со стороны агенса, причем связь между этим участником и агенсом остается существенной, независимо от того, выражен последний или нет. Ону эскадрильясы савлай флотгъа айтыла, оьзгелеге уьлгю болуп салына, Къызыл байракълы Балтыкъ денгиз флотну командующийини хас приказы булан дав гьава флотну аслу оьзеги болуп белгилене (И. Керимов) “О его эскадрилье говорит весь флот, ставит другим в пример, приказом командующего Краснознаменным Балтийским флотом определяется сердцевиной военно-воздушного флота”. Адрес нече лде арив язылгъан, тек онда посылканы алагъан гишини поч номери гёрсетилмеген (И. Керимов) “Адрес написан очень красиво, однако на нем не указан номер почты, кому адресована посылка”. В приведенных примерах первичная фокусировка объекта дана формами страдательного залога. В подобных контекстах коммуникативно важен объект и фокусировка объекта ведет к другим функционально-семантическим особенностям страдательного залога – к устранению определенности субъекта или указанию на его периферийный характер. Иначе говоря, страдательный залог представляет действие не с точки зрения выполняющего его субъекта, а с точки зрения наблюдающего лица, воспринимающего объект и претерпеваемое им действие. Ср.: Колхозну правлениеси ону судгъа берген, шо да Юсупгъа тапшурулгъан экен (И. Керимов) “Правление колхоза отдало его под суд, и это, оказывается, поручено Юсупу” и трансформацию этого высказывания Колхозну правлениеси ону судгъа берген, шону да Юсупгъа тапшургъан “Правление колхоза отдало его под суд, и это поручили Юсупу”. Если иметь в виду разграничение планов коммуникативно-контактирующей и коммуникативно-информирующей речи, то страдательный залог относится к средствам последней. Его функция, сущность заключается прежде всего в организации текста.

Таким образом, функциональным признаком действительного залога является фокусировка субъекта на производителя активного действия (состояния), направленного или ненаправленного на объект, а функциональным признаком страдательного залога – фокусировку объекта на инертного предмета, который охвачен действием, произвольно совершаемым агенсом. В этом противопоставлении фокусировки субъектно-объектных отношений заключается грамматический характер залога, не изменяющего лексического значения глаголов.

Представляется интересным еще один признак, связанный со структурно-семантической организацией страдательного залога в кумыкском языке. Процессы, представленные в страдательном залоге, связаны с реализацией, как правило, предельных процессных ситуаций. Именно этим и следует объяснить невозможность образования форм страдательного залога от непредельных глаголов типа яшама “жить”, къалма “остаться”, алма “брать”, билме “знать”, сюйме “любить” и т. д. У предельных процессных ситуаций отмечается важное свойство: действие в них не остается тождественным; оно меняется, приближаясь к своему исходу. Предельная точка означает качественно новый признак предмета – состояние, являющееся результатом данного действия, например, йыгъылмакъ “упасть”, къаралмакъ “чернеть”, ачылмакъ “открыться” и т. п.

Возвратный залог

Страдательный и возвратный залоги являются частичными омонимами, поскольку имеют в значительной мере совпадающие механизмы образования словоформ. Показателем возвратности в кумыкском языке является общетюркский аффикс -ын. Основным назначением залогового показателя является превращение переходного глагола в непереходный. При этом сущность залогового значения следует определить следующим образом: устраняется возможность сочетания с прямым дополнением, то есть с внешним объектом, а субъект действия исходной основы характеризуется посредством залогового аффикса как действующий в отношении себя (Иванов 1977, 11).

Примеры, содержащие формы возвратного залога и выражающие собственно-возвратное значение в тюркских языках: Ермолов жувуна ва гийине эди (И. Керимов) “Ермолов умывался и одевался”. Къатынгишилер де, эргишилер де бирче кирине (И. Ибрагьимов) “Мужчины и женщины купаются вместе”; др.-тюрк. Urajat bezandi “Женщина нарядилась” (СИГТЯ,295); тур. Bir dakikada gijindim “Я оделся в одну минуту” (Иванов, 1977, 11); азерб. Солмаз jуjунду “Солмаз умылась” (Муасир…, 256); узб. Кыз таранды “Девушка расчесалась”; якут. Мин тымныы уунан суунабын “Я моюсь холодной водой” (Харитонов 1963, 78)

Собственно-возвратные глаголы обозначают действия, которые предполагают однореферентность субъекта и объекта. В глаголах возвратного залога активность субъекта является преобладающей, ведущей.

Собственно-возвратные глаголы включают в себя глаголы следующих типов:

а) глаголы, обозначающие физические действия над собственными телом или частью тела субъекта (жувунма “мыться”, киринме “купаться”,таранма “причёсываться”, ягъынма “краситься”);

б) глаголы, обозначающие наделение самого себя (тела, части тела) каким-либо объектом/освобождение от какого-либо объекта (гийинме “одеваться”, чечинме “раздеваться”, савутланма “вооружаться”, безенме “наряжаться” и др.);

в) глаголы, обозначающие действия, каузирующие собственное участие субъекта в каких-то делах, мероприятиях (сайланма “баллотироваться”, гьазирленме “подготовиться”, тиленме “проситься” и т. п.);

г) глаголы, обозначающие речевые действия субъекта и содержащие оценочное признание субъекта (макътанмакъ “хвастаться”, айыпланмакъ “обвиняться”, такрарланмакъ “повторяться” и т. д.).

Названные значения нельзя приписывать к значениям залоговой формы глагола. Эти значения присущи лексико-семантической структуре глагольной основы. Это те лексико-семантические поля, в которых актуализируется собственно-возвратное значение формы на в кумыкском языке.

В отличие от собственно-возвратного значения во многих переходных глаголах залоговое значение проявляется как общевозвратное. Субъект в этом случае представлен как носитель признака. Следует отметить,что в данном случае аффикс -ын не может быть выделен из состава основы, т.е. некоторые из этих глаголов не имеют простых производных основ,например: жанланма “оживляться”, къуванма “радоваться”, жиргенме “гнушаться”, сесгенме “содрогаться” и др. Аэродромдагъылар инжинген, гьалсыз болгъан (И. Керимов) “Люди, находящиеся на аэродроме, измучены, устали”. Мадина яш оьрюмлени жагьчылыгъындан къуванды. “Сизин йимик жагьил заманы кимни болур эди”, – деп, сукъланды (Ш. Альбериев) “Мадина обрадовалась энергичности молодежи. Сказав: ”Кто бы имел такие молодые годы“, – восхищалась”.

Значение косвенной возвратности, характерное для некотрых тюркских языков, например, турецкому (Иванов 19776, 13), якутскому (Харитонов 1963, 79), тофаларскому (Рассадин 1978, 133), современному кумыкскому языку несвойственно.

Понудительный залог

По традиции, идущей от составителей первых грамматик тюркских языков, к понудительному залогу, или каузативу, без всяких оговорок принято относить группу аффиксов, служащих для передачи таких отношений, когда один участник ситуации побуждает (позволяет, дает возможность) другого к совершению действия, выраженного исходной основой. При этом сам грамматический субъект не принимает непосредственного участия в осуществлении обозначенного глагольной основой действия. Термин “понудительный”, традиционно принятый в тюркологии, удобен для описания группы форм с каузативным значением, хотя в большинстве случаев некоторые из этих форм не имеют отношения к собственно понудительному залогу (см.: СИГТЯ, 284).

Нетрудно убедиться и в несостоятельности выделения побудительного и понудительного залогов в кумыкском языке (см.: Джанаева, 15–16). Сама природа первичных глаголов и образованных от них вторичных форм, а также семантические изменения, связанные с последним процессом, не допускают двух различных видов отношений между субъектом и объектом действия, трактуемых как побуждение.

Понудительный залог в кумыкском языке характеризуется следующим соотношением значений исходной основы и залогообразующих аффиксов.

Непереходные основы

-дыр (при основах, оканчивающихся на согласный): бирикдир – от бирик “объединить, соединить, сплачивать”, толтур – “наполнить” от тол- “наполняться”, инандыр – “убедить” от инан – “верить”, къыздыр – “сердить, раздражать” от къыз – “сердиться, раздражаться”, сёндюр – “гасить” от сён – “гаснуть, тухнуть”, битдир – “кончить” от бит – “кончить” и т. д.

-ар (при основах, оканчивающихся на согласный), (при основах, оканчивающихся на гласный); чыгъар – “выводить, вынимать, извлекать, вытаскивать” от чыкъ – “выйти”, къайтар – “вернуть” от къайт – “возвращаться”, гёчюр – “переселять” от гёч – “переселиться”, тюшюр – “слезать; ронять” от тюш – “слезать; упасть”, гетер – “выводить” от гет – “уйти”, бишир – “печь” от биш – “печься” и т.п.

-ыт (при основах, оканчивающихся на согласный), (при основах, оканчивающихся на гласный): олтурт – “посадить” от олтур – “сесть”, къоркъут – “пугать” от къоркъ – “бояться, страшиться”, учурт – “взлететь” от учур – “лететь”, бошат – “опустошить” от боша – “пустеть”, уьркют – “пугать, гонять” от уьрк – “пугаться, гоняться”, уялт – “заставлять стесняться, стесняться” от уял – “стесняться” и т.п.

-сет (при ограниченном числе основ, оканчивающихся на согласный): гёрсет – “показать” от гёр – “видеть”.

-ыз (после основ, оканчивающихся на согласный): тамыз – “капнуть” от там – “капать”, агъыз – “сливать” от акъ – “течь”. Аффикс -ыз сохранился и в глагольной форме къабыздырма – “зажечь” и эмизме – “кормить грудью”.

-гъыр (данная форма встречается в ограниченном количестве глагольных форм в кайтакском диалекте кумыкского языка): ятгъыр – “заставить лечь” от ят – “лежать”, етгир – “довезти” от ет – “доехать, дойти”, оьтгер – “проводить” от оьт – “пройти”. Это общетюркская залоговая форма. В кумыкском литературном языке сохранились две серии алломорфов рассматриваемой морфемы – это -гъар и -гер: оьт – “проходить” от оьтгер – “проводить” и в слове къутгъар – “освободить, пустить”, где -гъар выделяется только этимологически.

-гъуз (образуется от ограниченного количества глагольных основ): тургъуз – “поднять” от тур – “вставать”.

-дар (при ограниченном количестве слов, оканчивающихся на согласный): авдар – “свалить” от ав – “свалиться”.

Переходные основы

-дыр (при основах, оканчивающихся на согласный): билдир – “дать знать, известить, сообщить” от бил – “знать”, алдыр – “заставить взять, украсть”; “прозевать, проворонить” от ал – “брать”, тикдир – “дать, заставить, велеть шить”, тутдур – “велеть схватить” от тут – “держать”, бердир – “велеть отдать” от бер – “отдать”, яздыр – “велеть, заставить написать” от яз – “писать” и т. д.

-ыр (при ограниченном числе основ, оканчивающихся на согласный): ичир – “поить” от ич – “пить”, гийир – “пустить” (аффикс выделяется этимологически), гёчюр – “переселить” от гёч – “переселиться” и т. д.

(при основах, оканчивающихся на гласный): ийислет – “дать понюхать” от ийисле – “нюхать”, таныт – “познакомить” от таны – “знать, узнать”, тюрлет – “велеть украсить” от тюрле – “красить, украшивать”, сёйлет – “заставить говорить” от сёйле – “разговаривать”, йырлат – “заставить петь” от йырла – “петь” и др.

Аффиксы понудительного залога, присоединяясь к непереходным основам, сообщают им способность сочетаться с прямым дополнением. Исходные основы, управляющие, например, дополнениями в местном, исходном, дательном падежах, при наращении понудительных аффиксов сохраняют способность управлять этими падежами, но приобретают также прямое дополнение. Залоговые аффиксы при этом “характеризуют субъект действия исходной основы как побуждаемый к совершению действия, и фактическим исполнителем действия, обозначенного исходной основой, является лицо или предмет, выраженные словами, которые стоят в позиции прямого дополнения” ( Иванов 1977, 23).

Обратимся к примерам: Шу ерде: “Чечип берейимми экен?” – деп, Уллубий къызланы уялтды (М. Ягьияев) “В это время, сказав: ”Снять и отдать что ли?“, – Уллубий засмущал девушек”. Аста булан колхозну оьзге тармакъларында ишлейгенлени де алгъасатажакъбыз (М. Хангишиев) “Потихоньку будем торопить и тех работников, которые трудятся в других отраслях колхоза”. Шолай юрюлген къошум дарслар пайда гелтирмей (З. Атаева) “Такие объединённые уроки не приносят пользу”.

Основы переходных глаголов, осложнённые аффиксами взаимного залога, и потому ставшие непереходными, принимая показатель побудительности, вновь становятся переходными и могут сочетаться с прямым дополнением. Здесь имеет место последовательное и осуществляемое в несколько приёмов изменение объектных связей исходной основы. Например: Гьали къысмат ону янгыдан къаршылашдырмагъа тура (Ш. Альбериев) “Теперь судьба снова заставляет его встречаться”. Кочапланы бирдагъы керен тутушдурдулар “Борцов заставили ещё раз бороться”. Гьызына душманланы самолётлары тюшмесин деп, Юсуп къайтагъан ёлун алышдырды (И. Керимов) “Чтобы вражеские самолёты не преследовали его, Юсуп изменил свой обратный маршрут”.

Аффиксы понудительного залога расширяют объектные связи переходных основ.Так, вторичные основы, наряду с прямым дополнением, допускаемым исходной основой, приобретают способность сочетаться с дополнением в дательном падеже. При этом лицо или предмет, обозначенный дополнением в дательном падеже, является фактическим исполнителем действия, выраженного исходной основой. В данном случае аффикс понудительного залога обозначает субъектную характеристику действия: Сиз булай этигиз: барып огъар билдиригиз (М. Ягьияев) “Вы сделайте так: пойдите и сообщите ему”. “Муна Набини манналакъ байламы!” – деп, къолтугъундан чыгъарып, оьзюникин къызъяшланы гиччисини къолуна тутдурду (И. Керимов) “Вот связка бютеней Наби”, – так сказав, он вынул из пазухи букет и протянул младшей из девочек ".

Основы глаголов, имеющие при себе аффиксы понудительности (как переходные, так и непереходные) могут принимать вторичную побудительную аффиксацию и тем самым образовать глаголы с ещё более расширенными объектными связями. При этом глагольные формы приобретают способность сочетаться также с дополнением в дательном падеже, которое является фактическим исполнителем действия, обозначенного исходной основой (Иванов 1977, 24). Къайгъылы хабарны Магьачгъа Киров оьзю билдирди (И. Керимов, 152). “О печальном известии Махачу сообщил сам Киров”. Оьзюню чалмалы черювюн салып, ону яллатып, кюл тёбеге айландырды (И. Керимов) “Пустив своих чалманосцев, сжёг всё и превратил в пепел”. Мен Вовагъа анасына кагъыз яздыртажакъман (М. Ягьияев) “Я заставлю Вову написать письмо матери”.

Итак, основное значение грамматической формы в понудительном залоге можно представить так: “Предмет А заставляет (побуждает) предмет Б сделать что-то с предметом В”.

Некоторые основы, осложнённые аффиксами -ын и -ыш в их собственно залоговых значениях, принимая показатели побудительности, становятся переходными и сочетаются с прямым дополнением: Янгы хабарны айтып, мен ону сююндюрдюм “Рассказав новость, я обрадовал его”. Манап инбашларын къысды, бетин яман бюрюшдюрдю (М. Абуков) “Манап прижал плечи, сильно сморщил лицо”.

Залоговые формы с несколькими аффиксами

Кумыкскому языку, как и другим тюркским языкам, свойственно многоступенчатое наращение залоговых аффиксов. Так понудительные аффиксы могут присоединяться к вторичнным переходным (понудительным) основам и вторичным непереходным – возвратным основам: яздырт – “велеть (заставить) написать”, къоркъутдур – “дать (велеть) запугать”, оьлтюрт – “заставить (велеть) убить”, сююндюр – “обрадовать”, чечиндир – “раздеть”, гийиндир – “одеть”, толтурт – “велеть (заставить) заполнять”, къойдурт – “велеть (заставить) оставить” и т. д. Март каникулланы вакътисинде школагъа ремонт этди, яйлыкъ каникулларда бина къурдурта (З. Атаева) “Во время мартовских каникул отремонтировали школу, а во время летних каникул (заставляют) строить здание”. Мен оьзюм айтып къачыртгъанман (Ш. Альбериев) “Я сам сказал и прогнал”. Сайит къара айгъырын кёлде кириндирген (М. Ягьияев) “Саид искупал своего чёрного коня в озере”.

Понудительный аффикс может присоединяться и к вторичным взаимным основам. Бу зат Алимни терен ойлашдырды (Ш. Альбериев) “Это заставило Алима сильно задуматься”. Яшлар итлерин ябушдурдулар “Дети заставили драться своих собак”.

Если аффикс понудительного залога -дыр занимает постпозицию по отношению к аффиксам возвратного, взаимного, понудительного залогов в их совместном использовании, то этот же аффикс при совместном использовании с аффиксом страдательного залога занимает препозицию. Ахшам сагьат бешде алапа берилежек деп билдирилген эди (И. Керимов) “В пять часов вечера было сообщено, что будут выдавать зарплату”. Астаракъ сюйкелип гелип, не гьалда буса да бир ягъагъа къысдырылды (И. Керимов) “Он потихоньку приполз и каким-то образом просунулся в одну сторону”.

Редко третий аффикс может присоединяться только к понудительным глаголам, образованным от производных глагольных основ. В качестве такого третьего аффикса выступает страдательный аффикс, редко аффикс понудительности: жыйышдырыл – “собраться”, алышдырыл – “меняться”, яздыртдыр – “велеть (заставить) написать” и т.п.

В этом случае учащиеся затрудняются определить залог глагольной формы. Поскольку последний аффикс из числа нескольких грамматически обозначает субъектную характеристику действия и притом действия той основы, к которой он “приставлен”, залог определяется по нему. Наличие двух залоговых аффиксов в структуре словоформы вовсе не говорит о выражении этой словоформой двух залоговых значений. В природе залоговых отношений одновременно не могут реализоваться взаимность и понудительность, страдательность и понудительность и т.п. Поэтому, на наш взгляд, использование терминов понудительно-страдательный залог, возвратно-понудительно-страдательный залог и т.п. (см. Джанаева, 18) некорректно.

Исследование глагольных форм с несколькими залоговыми аффиксами в кумыкском, а также в других тюркских языках, свидетельствует о том, что страдательный и понудительный залоги являются максимально грамматикализованными залоговыми формами, т.е. только они могут занимать "сильную позицию в исходе производной глагольной формы с многоступенчатой аффиксацией (Иванов 1977, 31–32). Кроме того, третий аффикс присоединяется только к понудительным глаголам, образованным от производных глагольных основ.

Мнимо залоговые формы

В современном кумыкском языке имеется значительное число глаголов, образованных аффиксами -лан- и -лаш-, в которых элементы -н- и осознаются как родственные соответствующим залогам с аналогичными показателями – возвратному и взаимному: бузлан – “заледенеть, замерзнуть”, чечеклен – “цвести, расцветать”, айлан – “поворачиваться”, ерлеш – “размещаться”, савболлаш – “прощаться”, атлан – “садиться на коня, выступить в поход”, бюрлен – “распустить почки” и т.п.

Вычленяемость элементов -н- и -ш- из названных аффиксов – фикция, так как соответствующих глаголов с аффиксом -ла нет. Названные элементы аффисов -лан и -лаш не могут рассматриваться как самостоятельные аффиксы, обозначающие характеристику субъекта действия мнимой, фиктивной основы с аффиксом -ла, совершенно невозможно говорить о присутствии здесь грамматического значения залога. С. Н. Иванов подобные образования называет мнимо залоговыми формами (Иванов 1977, 32).

Что же касается значений вышеуказанных глаголов с аффиксами -лан и -лаш, то они в той или иной степени связаны с лексическими значениями соответствующих залогов. В большинстве глаголов с аффиксами -лаш почти отсутствует семантика совместности. Например: Олар да шо уьйде ерлешген буса ярай деп, абзарда токътагъанман (З. Атаева, 22) “Я стоял во дворе, думая, что они тоже расположились в том доме”. Данное значение сохраняется лишь у отдельных глаголов, например, савболлаш – “прощаться”.

Значения глаголов с аффиксом -лан близки к значениям возвратно-страдательных форм: они являются непереходными и содержат в себе элементы сосредоточенности действия в его субъекте и пассивности действия: Сиз магъа ачувланмагъыз (М. Ягьияев) “Вы на меня не сердитесь”. Анасын гёрюп, полковник тарланды (М. Ягьияев) “Увидев мать, полковник еле сдержал слезы”.

К мнимо залоговым формам относятся и глагольные образования с невычленяемыми элементами , : алдан – “обманываться”, уьйрен – “обучаться”, уьрет – “обучать” и т. д. Из-за фиктивности основ глагола, элементы и не имеют грамматического значения залога, они соотносительны с соответствующими залоговыми образованиями – возвратно-страдательными и понудительными.

Мнимо залоговыми являются и глаголы яшын – “скрыться”, утан – “стыдиться, стесняться”, внешне схожие с взаимно-страдательными образованиями, глаголы олтур – “садиться”, къутгъар – “освободить”, внешне схожие с побудительным залогом. Они также не могут быть расчленены ввиду отсутствия соответствующих непроизводных основ.

Таким образом, категория залога представлена четырьмя микрокатегориями: взаимно-совместным, страдательным, возвратным и понудительным.

Большое расхождение обнаруживают залоги и их функционально-семантические разновидности по охвату глагольной лексики, то есть по численности глаголов, от которых они могут быть образованы в том или ином из своих значений, а также по степени своей употребительности, зависящей в конечном итоге от коммуникативной значимости каждого залога и его разновидностей.

Если в языке есть категория залога, то в нем обычно есть и категория наклонения. Указанное обстоятельство дает основание думать, что эти категории могут взаимодействовать друг с другом. Выясняется, что в сфере повелительных предложений в отличие от неповелительных сокращается область использования залоговых форм.

Категория статуса

Термин “статус” был введен Б. Уорфом для определения “логической природы события”. П. И. Кузнецов считает данный термин более удачным, нежели утвердившийся в тюркском языкознании предложенный Н. К. Дмитриевым термин “аспект” (Кузнецов 1983, 4). Последний ввиду его родства с термином “аспектология” и “аспектуальность” рационально применять для обозначения видовых значений или форм, как это делается в тюркологии Л.Юхансоном (Johanson, 46, 67, 109, 113 и др.), В. Г. Гузевым (1990, 132–141) и Д. М. Насиловым (1989). Такое использование термина “аспект” находится в полном соответствии с принятым в аспектологической литературе, в которой он признается синонимом славянского термина “вид” (Маслов 1962, 7).

Исходя из этих соображений мы отказались от термина “аспект” и в предыдущем своем исследовании грамматических категорий глагола в кумыкском языке (1987), назвав данную категорию категорией утверждения – отрицания. Хотя появление термина “статус” с позиций тюркского языкознания расценивается пока лишь как удобный в терминологическом отношении, но мало продвигающий вопрос в концептуальном плане (Гузев 1990, 56), в настоящей работе мы будем оперировать данным термином для обозначения близких в семантическом отношении понятий утверждения/отрицания и возможности/невозможности.

Структура данной категории конституируется из четырех микрокатегорий: утверждения, отрицания, возможности и невозможности (Дмитриев 1940, 101 и сл.; Хангишиев 1995, 93–95). Если придерживаться сформулированного Д. М. Насиловым и В. Г. Гузевым теоретического положения о возможной непричастности неаффигированных основ к категориальным парадигмам (Гузев и Насилов 1981, 26), то одна из микрокатегорий выпадает из структуры категории статуса в кумыкском языке. На самом деле, для утверждения о наличии формы положительного статуса необходимо обнаружить соответствующее значение и носителя последнего. Такая единица внутриязыковой семантики в кумыкском языке отсутствует, как отсутствует и функциональная потребность в ней. Тюркский языковой менталитет характеризуется тем, что для коммуникантов исконным, нормальным является настрой на положительное утверждение. Если положительный характер сообщения воспринимается как само собой разумеющееся, то, естественно, что он не нуждается в выражении особым языковым средством и, соответственно, речевым знаком. Однако при таком положении вещей у коммуникантов должна быть потребность в специальном языковом средстве, предназначенном для сигнализации об ином, отличном от исконного, характере высказывания. Такие средства с соответствующими значениями и экспонентами имеются в тюркских языках: это – отрицательная форма и форма невозможности (Гузев 1990, 57).

Сторонники “аспектной” интерпретации форм утверждения и отрицания, возможности и невозможности не объясняют, на каком основании эти четыре микрокатегории оказываются объединенными в одну макрокатегорию. П. И. Кузнецов и В. Г. Гузев в пользу сближения названных микрокатегорий называют два обстоятельства, которые полностью подтверждаются материалом современного кумыкского языка: а) одна и та же позиция их показателей в составе словоформ (после залоговых аффиксов, но перед формантами категории сказуемости и номинализации действия, позволяющая сближать их с точки зрения грамматики порядков; б) онтологическая близость их значений, которая заключается в том, что в составе значения формы невозможности несомненно есть сема отрицания, а значения форм невозможности и возможности обладают общей семой способности к совершению действия (Кузнецов 1983, 3–4; Гузев 1990, 57–58). Важно обратить внимание и на то, что “соотношение значений названных трех форм носит своеобразный характер: форма невозможности родственна и форме отрицания, и форме возможности, в свою очередь, формы отрицания и возможности не могут быть признаны родственными, поскольку не имеют общих сем” (Гузев 1990, 58).

Для передачи отрицательного суждения в современном кумыкском языке используется общетюркская форма отрицания с показателем -ма: Амма сени бир сёзюнге де инанмайман (И. Керимов) “Однако я не верю ни одному твоему слову”. Лайланы Давутгъа бермеген сонг, Зайнапны да оьзюне бермежегин биле эди (Н. Батырмурзаев) “Раз Лайлу не выдали за Давуда, он знал, что и Зайнап не выдадут за него”. Гелмес эди шо гьакъда Ташкъалада милициягъа телефон сёйленмеген буса (И. Керимов) “Не пришел бы, если бы по этому поводу не звонили из Ташкалы в милицию”.

Для передачи субъективной невозможности действия в кумыкском языке используется вспомогательный глагол бол- в отрицатенльной форме: Запир Алиевич, сизин соравугъузгъа буссагьат мекенли жавап бермеге болмайман (И. Керимов) “Запир Алиевич, в данный момент я не могу ответиить на ваш вопрос”. Атам да, мен де, нечакъы къаст этсек де, чыгъарып болмадыкъ (М. Абуков) “Отец и я, как ни старались, не смогли вытащить”. Тюнегюн халкъ барда тартынып айтып болмагъан эдим (И. Керимов) “Вчера постеснялся при людях и не смог сказать”.

Форма субъективной возможности действия образуется сочетанием знаменательного глагола в форме деепричастия на -ып со вспомогательным глаголом бол – в нужной по смыслу форме: Гьар къушну ва жанны хасиятлары гьакъда кёп къужурлу хабарлар айтып болар эдим (М. Абуков) “Я бы смог рассказать много интересных рассказов о поведении каждой птицы, каждого животного”. Гьалеклигимни, юрегимни янывун англатып болмайман (И. Керимов) “Я не могу объяснить мое нетерпение, горение моего сердца”. Къошулчан тюкен экенге, онда сюйген затынгны алмагъа боласан (И. Керимов) “Поскольку это магазин смешанных товаров, там ты можешь купить что хочешь”.

Несмотря на широкое употребление аффикса -ма в современном кумыкском языке, тем не менее форма отрицания может быть образована не от всякой глагольной лексемы. Семантическое содержание некоторых глагольных лексем не допускает отрицания. Так, в современном кумыкском языке -ма не образует отрицательной формы инфинитива, тогда как в некоторых тюркских языках подобные формы являются обычными. Формы отрицания имени действия на -макъ не являются “живыми” формами в современном языке (алмамакъ, гелмемек). Не присоединяется данный аффикс и к форме настоящего длительного времени на -макъда, ближайшего будущего времени -ма тура, к формам должествовательной модальности, образованным при помощи модификаторов тарыкъ и герек. Не образуют форм отрицания многие акционсартовые формы.

В составе вопросительного суждения отрицательные формы репрезентируют различные коннотативные оттенки значения. В сопряженном употреблении с формами настоящего-будущего времени актуализируется значение “следует, следовало бы”: Гелегенде тел урмаймы? Алдынга чыгъар эдик (М. Ягьияев) “Когда шел, надо было позвонить. Мы бы встретили”. В составе будущего категорического времени реализуется значение прошедшего категорического времени: Юртдан чыкъгъан ерде бочкелени бириси, кузовдан сыпгъырылып, атылып гетмесму! (И. Ибрагьимов) “Когда выходили из села, одна из бочек, выкатившись из кузова, упала”. Форму гетмесми можно заменить формой прошедшего категорического времени гетди.

Модальный модификатор бол – может присоединяться не только к деепричастиям на -ып, но и к инфинитиву на -ма (-магъа): этме боламан “я могу делать” – этме болмайман “я не могу делать”, гелтирме боламан “я могу принести” – гелтирме болмайман “я не могу принести”. Нени де этме бола шо Умар (М. Ягьияев) “Что хочешь может делать этот Умар”. Атамны тарбияламагъа болмагъанман (А. Къурбанов) “Я не смог воспитать своего отца”. Шо ердеги булакъдан сув гелтирмеге болмаймысан? (А. Къурбанов) “Разве ты не можешь принести воду с этого родника?”

Кроме дискретных форм выражения возможности в кумыкском языке представлены и недискретные формы представления субъективной возможности совершения действия. Так, значение невозможности может получать косвенное метафорическое выражение в форме риторического вопроса с модальным модификатором возможности. Вопрос в этом случае выполняет функцию эмоционального утверждения невозможности: Сынаву ёкъ адам сен ишлеген биналаны къуруп боламы? (З. Атаева) “Разве может построить такие здания, какие построил ты, неопытный человек?” Болат къоркъмай Айбаланы суратын этеми? (Ш. Альбериев) “Не боясь, Болат разве сделает портрет Айбалы?”

Значение возможности/невозможности совершения действия в тюркских языках передается не только при помощи вспомогательного глагола бол, но и модификаторов модальной возможности ал – “брать”, бил – “знать”, чада / йата “не мочь” и др.: татар. яза алам “я могу писать” – яза алмыйм “я не могу писать”, башк. укый ала “может учиться” – укый алмай “не может учиться”; узб. укий олду “смог прочитать” – укий олмади “не смог читать”. В карачаево-балкарском языке вспомогательный глагол полностью грамматизовался, обратившись в аффикс ал-: айталмадым “я не смог сказать” (Гр.к.-балк. яз., 213).

Категория аспектуальности

Категория аспекта (вида)

Данной проблеме уделялось большое внимание в трудах исследователей грамматического строя тюркских языков, и тем не менее, до сих пор аспектуальность привлекает к себе внимание ученых и не может считаться решенной в общетюркологическом плане. В нашу задачу совершенно не входит давать сколько-нибудь исчерпывающий обзор взглядов и детально прослеживать историю аспектологической мысли в тюркологии – все это всесторонне охвачено, изучено и описано в целом ряде работ (См.: Насилов 1971, 1976, 1978, 1984, 1985, 1986, 1989; Серебренников 1958, 1960; Ганиев 1963; Харитонов 1960; Тихонов 1964; Кузнецов 1966, 1968 и др.). Здесь целесообразно подчеркнуть, что единства в понимании вида не было достигнуто еще в специальной дискуссии, посвященной данной проблеме (Вопросы…). Как справедливо отмечает А. А. Юлдашев, “эта дискуссия ясно показала, что вид представляет собой такое явление, которое получило в разных тюркских языках разное развитие, что формы, объединяемые под общим названием ”видовые“, часто имеют в разных языках разное значение, разный характер и разную сферу употребления” (Юлдашев 1995, 43–44).

Со времен дискуссии прошло много лет и общая аспектология достигла значительных успехов, особенно в уточнении базовых аспектологических понятий и соответствующих терминов, в методике анализа языковых фактов, определении аспектуальной семантики, в описании аспектуальных контекстов и ситуаций. Наступило время критически осмыслить результаты сделанного, обобщить теоретические и практические разработки тюркологов и определить статус категории аспекта в современных тюркских языках.

Многие тюркологи не без оснований утверждают о том, что в тюркских языках грамматической категории вида нет, но имеется разветвленная система времен и способов передачи характера протекания действия, с помощью которых при необходимости могут выражаться и видовые значения. Исходя из этого, в большей части тюркских грамматик проблема вида не только решается, но даже не затрагивается, например, в современном кумыкском языке. В тех же грамматиках, которые включают в число грамматических категорий, характеризующих глагол, и вид, речь обычно идет либо о видовой окрашенности временных форм глагола, либо о лексико-грамматической категории способа действия (Насилов 1976, 11). Однако за последнее время тюркологами проведено разграничение между видовременной категорией и категорией способа передачи характера протекания действия (Юхансон; Насилов 1989; Гузев 1990 и др.).

Вообще следует сказать, что мысль об отсутствии в тюркских языках вида как отдельной грамматической категории, самостоятельно бытующей вне системы видовременных форм глагола, становится в отечественной тюркологии господствующей (Насилов 1976, 111). По мнению А.Н.Тихонова, отсутствие видов в тюркских языках компенсируется не только богатой системой времени, но и наличием широко разветвленной системы способов действия, которые обычно принимают за виды исследователи тюркских языков (Тихонов: 1964, 206). Именно так получилось у автора первой грамматики кумыкского языка Т.Макарова, который впервые рассматривает вопросы выражения различных характеристик протекания глагольного действия с помощью аналитических средств и не без влияния иносистемных языков выделяет в кумыкском языке совершенный и несовершенный вид глагола (Макаров, 110).

Рассматривая проблему видов тюркского глагола, А.М.Щербак пишет, что “нет необходимости доказывать, что вид не является автономной грамматической категорией. Достаточно отметить, что у вида нет ”собственных“ средств выражения, и те морфологические образования, у которых прослеживается наличие видовых значений, за редкими исключениями, представляют собой комбинации различных временных и видо-временных (аористных) форм” (Щербак 1981, 72).

Тем не менее проблему вида для тюркских языков вовсе исключать не следует, но ее решение, видимо, возможно только через последовательный и детальный анализ видо-временных форм глагола, способов глагольного действия, через описание аспектологических контекстов и ситуаций, семантических групп глаголов и т.п. (Насилов 1976, 118). В этом отношении примечательно следующее замечание А. А. Юлдашева: “Прежде чем ставить вопрос в таком широком плане (в общетюркологическом – Н.Г.), необходимо разобраться в материале отдельных языков, получить ясное представление о природе каждой видовой формы, т.е. изучить ее всесторонне – в ее отношении ко всем остальным формам вида и ко всей грамматической системе данного языка. Материал же таких языков, как кумыкский, ногайский, гагаузский, тувинский, алтайский и некоторые другие, неизучен совершенно” (Юлдашев 1965, 43–44).

Н. К. Дмитриев, рассматривая виды кумыкского глагола, заметил, что тюркские виды более разнообразны по значению, но зато менее сформированы; так, от одних глаголов употребляются одни виды, от других – другие. Такого положения как в русском языке, когда видовое понятие проходит сквозь все содержание глагола (по всем наклонениям и временам), кумыкский язык не знает (Дмитриев 1940, 140).

Как нам представляется, современный кумыкский язык дает богатый и разнообразный материал для дальнейшей разработки проблемы вида в тюркских языках, и ниже автором этих строк на материале современного кумыкского языка предпринята попытка изложить свою собственную точку зрения относительно обсуждаемой проблемы.

На основании достижений общей и тюркской аспектологической мысли (см. работы А.В.Бондарко, Ю.С.Маслова, М.А.Щелякина, Б. А. Серебренникова, Д. М. Насилова) в настоящей работе различаются две разновидности аспектуальных значений: 1) собственно аспектные значения (Aspekt) и 2) значения способов глагольного действия (Aktionsart) как соотносительных, но содержательно разных языковых явлений, представленных в современном кумыкском языке различающимися грамматическими средствами (Гаджиахмедов 1985, 1986а, 1986б, 1987, 1988, 1989, 1992, 1996). Опираясь на теоретическое положение о родстве видовых и акционсартовых значений, рационально обозначать и те и другие одним общим термином “аспектуальные” и рассматривать совокупность сложновербальных конструкций, имеющих аспектные и акционсартовые значения, в качестве категории аспектуальности (Гузев 1990, 132–133).

Большинство аспектологов, отлично представляя сложность данной проблемы в языках разных систем, стремились тем не менее найти единые критерии для признания вида в качестве грамматической категории. Важнейшим условием существования любой грамматической категории является ее морфологическое выражение, поэтому о наличии той или иной грамматической категории можно говорить лишь тогда, когда имеются определенные морфологические средства для ее выражения. “Сущность грамматической категории в том и заключается, что она представляет собой совокупность противопоставленных по смыслу и форме, (а тем самим и связанных между собой) языковых явлений” (Зиндер 1962, 122). О виде можно говорить только применительно к таким языкам, в которых те или иные аспектуальные значения (т.е. значения, относящиеся к протеканию и распределению глагольного действия во времени) получают открыто (или чисто) грамматическое выражение, т.е. в значительной части глагольной лексики выступают как противопоставление словоформ одного глагола. Такое внутрилексемное грамматическое противопоставление является морфологическим в широком смысле независимо от того, воплощается оно в синтетических или в аналитических словоформах (Маслов 1984, 9–10).

Основанием для выделения категории аспекта в современном кумыкском языке служит противопоставление морфологических форм по аспектуальному признаку. Категория аспекта в исследуемом языке имеет диаграмматическую мотивацию: глагольные формы с нулевым аспектным показателем противопоставляются словоформам с грамматическим показателем тур-.

Говоря о плане выражения, можно констатировать, что эта категория имеет единый универсальный способ передачи различий глаголов по аспекту. Вспомогательный глагол тур- выполняет аспектообразующую функцию. Формы аспекта, образованные посредством тур-, обозначают длительное (или многократное) действие, тогда как формы без показателя тур- – сигнализируют точечность (или однократность) действия: алдым “я взял” – алып турдум “я брал”, гелер “он придет” – гелип турар “он будет приходить”, гелсе “если он придет” – гелип турса “если он будет приходить”, айтма “сказать” – айтып турма “говорить” и т. д. Стержневой глагол может иметь не только форму деепричастия -ып, но и форму на : айтдым “я сказал” – айта турдум “я говорил”, билдирежек “он сообщит” – билдире туражакъ “будет сообщать”, берирмен “отдам” – бере турарман “буду давать” и т.п. Оттенки значения, передаваемые этими формами, незначительны. На наш взгляд, в форме -ып больше представлен оттенок кратности и интенсивности действия, чем в сложновербальных конструкциях, оформленных показателем .

Согласно Б. А. Серебренникову, “непременным условием наличия в языке грамматического вида является ”тотальный“ характер распространения форм выражения грамматического вида, то есть способность видовых показателей присоединяться ко всем глаголам, за исключением тех случаев, если образование того или иного вида вообще невозможно вследствие особенностей природной семантики глагола (например, образование совершенного вида от глагола состояния ”быть") (Серебренников 1960, 25).

Аспектуальная оппозиция “точечность (разовость) – длительность (континуативность) представлена во всей морфологической системе кумыкского глагола, то есть имеет ”тотальное распространение". Противопоставление отмеченного грамматического значения реализуется прежде всего в разного рода парных корреляциях, образуемых глаголами, противоположными по виду, но тождественными по лексическим значениям.

Различие по аспекту охватывает:

  1. Инфинитив: ишлеме “работать” – ишлеп / ишлей турма “работать долго)”, айтма “сказать” – айтып / айта турма “говорить”, урма “ударить” – уруп / ура турма “ударять” и т. д. Ср.: Бары да билеген затын судда айтма тюшдю (М. Ягьияев) “Обо всем, что он знал, пришлось сказать на суде” и Яшлагъа шо гьакъда айта турма тюше (З. Атаева) “Об этом детям следует часто говорить”.

  2. Субстантивную форму глагола на -макъ: гёрмек “увидеть” – гёре / гёрюп турмакъ “видеть”, бермек “отдать” – бере / берип турмакъ “отдавать”, язмакъ “написать” – яза / язып турмакъ “писать” и т. д. Ср.: Анасы муну гёрмек учун Темукъну да алып гелген болгъан (А.Сулейманов) “Мать для свидания с ним привела и Темука” и Сен ону айда бир керен сама гёре турма тарыкъсан (А.Сулейманов) “Ты должен его видеть хотя бы раз в месяц”.

  3. Неспрягаемые формы глагола:

    а) причастия: тигилген капот “сшитое платье” – тигилип / тигиле турагъан капот “платье, которое шьётся”, болгъан иш “случившееся дело” – болуп / бола турагъан иш “дело, которое происходит”. Ср.: Тюнегюн болгъан ишге биз барыбыз да бек къыйналдыкъ (И. Ибрагьимов) “Мы все сильно пережили то, что случилось вчера” и Болуп турагъан иш бары да халкъ учун бек пайдалы иш (И. Ибрагьимов) “То, что происходит сейчас, полезно всему народу”;

    б) деепричастия: ойнап “сыграв” – ойнап туруп “играя”, гёрюп “увидев” – гёре туруп “видя”, айтгъынча “прежде чем сказать” – айтып / айта тургъунча “прежде чем говорить” и т.п. Ср.: Мен бир керен утдуруп, оюндан чыкъдым (Аткъай) “Один раз проиграв, я вышел из игры” и Ол, магъа утдура туруп, ялкъды, ва гетип къалды “Ему надоело мне проигрывать, и он ушел”. От деепричастия на -докъ не образуется длительная аспектная форма, так как оно фиксирует мгновенность, точечность действия. От деепричастия на -гъанлы также невозможно образование длительного аспекта вследствие природной семантики деепричастия. Их следует рассматривать в качестве одноаспектных неспрягаемых форм глагола.

  4. Категорию номинализации действия: гелив “приход” – гелип / геле турув “приход (много раз)”, гёзлев “ожидание” – гёзлеп / гёзлей турув “ожидание (долгое)” и др. Ср.: Рукъият мунда гелмекликге мени айыбым ёкъ (Аткъай) “В том, что Рукият пришла сюда, моей вины нет” и Мунда гелип-гетип турмакълыкъны маънасын англамайман (И. Ибрагьимов) “Я не вижу смысла в том, чтобы приходить сюда или уходить отсюда”.

  5. Спрягаемые формы глагола:

    а) индикатив: алдым “взял” – алып / ала турдум “брал”, айтар “скажет” – айтып / айта турар “будет говорить”, гележек “он придёт”- геле / гелип туражакъ “будет приходить”. Ср.: Ол машинин алышдыргъан “Он поменял свою машину” и Тек оланы адамлар даим де алышдыра тургъан (М. Хангишиев) “Однако, их люди все время меняли”.

    В системе кумыкского индикатива представлены формы, выражающие только длительные действия, состояния. Это формы настоящего-будущего и настоящего длительного времени, а также образованные от них аналитические формы. От парно-соотносительных по аспекту глаголов они отличаются тем, что передают только одно определенное аспектное значение длительного действия или процесса и не имеют при этом коррелятивной формы с точечным значением. Явление синкретичности довольно широко распространено в тех языках, в которых обнаруживается категория вида (аспекта). В отличие от предыдущего исследования (Гаджиахмедов 1981) систему времен кумыкского индикатива мы рассматриваем как аспектно-временную;

    б) императив: ал “возьми” – ала / алып тур “бери”, оху “прочитай” – охуй / охуп тур “читай”, ач “открой” – ача / ачып тур “открывай”, айтсын “пусть скажет” – айта / айтып турсун “пусть говорит” и т. д. Ср.: Хошгелдинг, хошгелдинг, гел, язбашыбыз, Эркинликде болсун ашлыкъ-ашыбыз (Н.Ханмурзаев) “Добро пожаловать, добро пожаловать, приди, весна наша, Вдоволь чтобы было пшеницы, еды” и Заманда бир бизге багъып геле тур “Иногда приходи к нам”;

    в) желательное наклонение (оптатив): гелгей эди “пришёл бы он” – геле / гелип тургъай эди “приходил бы (он)”, баргъай эди “пошёл бы (он)” – бара / барып тургъай эди “ходил бы (он)” и др. Ср.: Ажай тангала сама гелгей эди (У. Мантаева) “Ажай приехала бы завтра” и Ажай бизге айда бир керен сама геле тургъай эди “Ажай приходила бы к нам хотя бы раз в месяц”;

    г) условное наклонение: гелсе “если (он) придёт” – геле / гелип турса “если (он) будет приходить”, айтды буса “если (он) сказал” – айта / айтып турду буса “если говорил (он)”, къойгъан буса “если (он) оставил” – къоя / къоюп тургъан буса “если (он) оставлял”. Ср.: Не айтса, шону тынгламай этип къоя (И. Ибрагьимов) “Что не скажут, он послушно выполняет” и Гьар заман бир затны айта тура буса, тынглавчу да ялкъа (И. Керимов) “Когда все время говорят об одном и том же, слушающему тоже надоедает”;

    д) сослагательное наклонение: алар эди “он взял бы” – ала / алып турар эди “(он) брал бы”, гелер эдим “я пришёл бы” – геле / гелип турар эдим “я приходил бы”, айтажакъ эдим “я бы сказал” – айта / айтып туражакъ эдим “(я) бы говорил”. Ср.: Ажай заманында гелген эди буса, биз къыдыра чыгъажакъ эдик (У. Мантаева) “Если бы Ажай вернулась вовремя, мы бы пошли гулять” и Бир керен гелген эди буса, ол дагъы да геле туражакъ эди “Если бы он один раз пришел, то еще приходил бы”;

    е) уступительное наклонение: барсам да “если даже я пойду” – бара / барып турсам да “если даже (я) буду ходить”, гёрсек де “если даже (мы) увидим” – гёре / гёрюп турсакъ да “если даже мы будем видеть”, урса да “если даже (он) ударит” – ура / уруп турса да “если (он) даже будет бить” и т.п. Ср.: Ялбарып тилеген бусакъ да, пайда чыкъмажакъ эди “Если бы даже очень просили, все равно было бы бесполезно” и Ялбарып тилей тургъан бусакъ да, пайда чыкъмажакъ эди “Если бы даже очень просили (много раз), все равно было бы бесполезно”;

    ж) долженствовательное наклонение: бармагъа герекмен “я должен пойти” – бара / барып турма герекмен “я должен ходить”, айтма тарыкъман “(я) должен сказать” – айта / айтып турма тарыкъман “я должен (все время) говорить”, бармалыман “(я) должен сходить” – бара / барып турмалыман “(я) должен (все время) ходить” и др. Ср.: Онда мен ёлдашларым булан ёлукъмалыман (М. Ягьияев) “Там я должен встретиться с друзьями” и Онда биз ёлугъа турмалыбыз “Там мы должны (часто, временами) встречаться”.

  6. Залоговые формы глагола (как транзитивные, так и интранзитивные):

    а) возвратный залог: жувунма “мыться” – жувуна / жувунуп турма “мыться (долго), гийинме ”одеться“ – гийине / гийинип турма ”одеваться“, сююнме ”радоваться“ – сююне / сююнюп турма ”радоваться (долго)“ и др. Ср.: Атай эртен тез турду, жувунду, гийинди ва атасы булан шагьаргъа гетди (М. Ягьияев) ”Атай встал рано утром, умылся и вместе с отцом уехал в город“ и Ол жувуна ва гийине туруп кёп заман гетди ”Пока он умывался и одевался, прошло много времени";

    б) страдательно-возвратный залог: атылма “броситься” – атыла / атылып турма “бросаться”, билинме “быть узнанным” – билине / билинип турма “быть узнанным (неоднократно)”, байланма “быть завязанным” – байлана / байланып турма “быть завязанным (надолго)” и др. Ср.: Самолету ялламагъа башлагъан сонг, летчик парашют булан атылды (И. Керимов) “После того как начал гореть самолет, летчик прыгнул с парашюта” и Бир айны узагъында парашютдан атылып турдукъ “В течение месяца мы прыгали с парашюта”;

    в) взаимно-совместный залог: гёрюшме “увидеться” – гёрюше / гёрюшюп турма “видеться”, къучакълашма “обняться” – къучакълаша / къучакълашып турма “обниматься” и др. Ср.: Къурдашым да, мен де каникулланы заманында гёрюшмеге сёйлешдик (И. Керимов) “Мы с другом договорились встретиться во время каникул” и Язда гёрюше турарбыз “Летом будем встречаться”;

    г) понудительный залог: яздырма “заставить писать” – яздыра / яздырып турма “(заставлять) писать”, охутма “(заставить) прочитать” – охута / охутуп турма “(заставлять) читать”, авдарма “свалить” – авдара / авдарып турма “заставлять валить” и т.п. Бир керен охутдум, англамады, тюшюнгюнче охутуп турдум “Один раз заставил прочитать, но он не понял, заставил читать до тех пор, пока не поймет”.

Таким образом, категория аспекта в современном кумыкском языке относится к числу грамматических категорий, имеющих универсальный характер, и обслуживает всю глагольную систему исследуемого языка. Последовательность и регулярность образования длительного/многократного аспекта от точечного (однократного) аспекта дают достаточное структурно-грамматическое основание для рассмотрения тех и других в качестве форм одного глагола.

Другим, весьма важным критерием при определении наличия в языке грамматической категории вида (аспекта) считается существование такой структурно оформленной категории вида, которая выражала бы видовые различия независимо от момента речи (Серебренников 1960, 26). Действительно, если бы видовые различия были бы обусловлены грамматическим моментом речи, категорию аспекта мы бы рассматривали как категорию, сопряженную с категориями наклонения и времени, как это делают некоторые тюркологи (Грунина 1975а, Кузнецов 1968, 1983). Причем, аспект рассматривали бы как иерархически подчиненную категорию в сложном семантическом комплексе категориальных значений. Однако такой подход к материалу кумыкского языка неприемлем, так как наличие аспектного показателя и устойчивого аспектного значения выходит за рамки категорий времени и наклонения. Актуализация грамматического значения “точечности – длительности” в инфинитиве, в субстантивных, субстантивно-адъективных, адъективных и адвербиальных формах, а также в залоговых формах глагола полностью отвечают вышеотмеченному критерию.

Поскольку категориальным признаком количественного аспекта в кумыкском языке в нашем понимании является длительность, очень важно правильное понимание особенностей языкового значения длительности. В интерпретации языкового значения длительности мы опираемся на теоретические установки, разработанные А.В.Бондарко (Теор.функ.гр.1987; 1990 и др.).

Особенность языкового значения длительности заключается в следующем: если так или иначе передается длительность действия, то она чаще интерпретируется не как кратковременность, мгновенность, “недлительность”, а как некоторая “положительная характеристика”, то есть как длительность за пределами кратковременности, мгновенности (Бондарко 1987, 100). Разумеется, каждое реальное действие занимает определенный период (отрезок) времени, то есть характеризуется той или иной объективной длительностью. Однако в языковом отражении характера протекания действий во времени возможно отвлечение от реальной временной протяженности действия. Возможна такая языковая семантическая интерпретация аспектуальных признаков, при которой действие представляется безотносительно к его длительности. Самый смысл высказывания может предполагать существенность других аспектуальных признаков и несущественность, неактуальность признака реальной длительности (Бондарко 1987, 105–106). Так, например, функционирование формы настоящего-будущего времени в предложении Беш экиге бёлюнмей “Пять не делится на два без остатка” не сводится к определенному периоду времени. В подобных высказываниях вопрос о периоде продолжения времени даже не может быть поставлен. Важна сама по себе информация об обозначаемых целостных фактах, о действиях, достигающих предела, результата. Поэтому в подобных случаях реальная длительность действия не принимается в расчет.

Нуждается в специальном исследовании функционально-семантическая природа длительности в категориальной сущности количественного аспекта в современном кумыкском языке, соотношение длительности и кратности в семантическом континууме обсуждаемых аспектуальных форм.

Описанный нами материал (напомним, что единицей описания является глагол в одном лексическом значении и что речь идет о парах, образованных при помощи вспомогательного глагола тур-) показывает достаточно регулярный характер семантического противопоставления видов. Смысловое соотношение между членами видовых пар не препятствует тому, чтобы считать их формами одного слова, а аспект в целом – словоизменительной категорией. Следует согласиться с мнением Н.А.Баскакова о том, что категория вида в тюркских языках не заложена в семантике корневой морфемы, значение которой всегда в отношении вида нейтрально (Баскаков 1979, 15).

Важным достижением современной теории аспектуальности является строгое разграничение вида (аспекта) и способов глагольного действия (акционсарта). В современном кумыкском языке существуют специальные лексико-грамматические средства выражения способов протекания действия.

В заключение отметим следующее: при установлении категории аспекта необходимо принимать во внимание целый ряд признаков, таких как строгая “грамматичность” аспекта, широкий охват им глагольной лексики, возможность “чисто аспектного” противопоставления, неосложненного лексическим различием, которые, несомненно, должны рассматриваться как весьма важные (хотя и не всегда осознаваемые) признаки современного понятия об аспекте (Маслов 1962, 9). На наш взгляд, имеются все основания для выделения противопоставления точечности-длительности (континуативности) в особую категорию – категорию количественного аспекта: видовое противопоставление осуществляется в рамках одного и того же лексического значения, в результате чего соответствующий глагол изменяется (спрягается) по аспектам в принципе так же, как по временам, наклонениям, лицам и числам; всякий глагол в кумыкском языке подводится под категорию аспекта (за исключением тех случаев, когда образование того или иного вида невозможно вследствие особенностей природной семантики глагола).

Таков морфологический механизм категории количественного аспекта в современном кумыкском языке. С категорией аспекта пересекаются все глагольные категории исследуемого языка. От неё тянутся нити связи к системе времен и наклонений, к системе акционсарта. Существуют различия в валентностных свойствах обоих аспектов. Так, при глаголе длительного аспекта прямой объект не допускает спецификации посредством меры (количества). Нельзя сказать: Шо заман ол бир истакан сув иче эди “В это время он пил один стакан воды”. При глаголе точечного (однократного) аспекта показатель меры не препятствует семантическому содержанию высказывания. Если в предложении с глаголом длительного (многократного) аспекта прямой объект сопровождается числительным, то это числительное не может выражать число объектов, последовательно включаемых в процесс, а выражает только число одновременно существующих объектов: Шо заман ол 2 гьармут ашай эди “В то время он ел 2 груши” (одновременно ел две груши); Шо заман ол 2 гьармут ашады “В то время он съел 2 груши” (одну за другой).

Всё изложенное подтверждает следующую точку зрения: из общей семантической зоны аспектуальности кумыкского глагола мы выделяем две разновидности аспектуальных значений: категорию количественного аспекта и акционсарты (способы глагольного действия). Материал исследуемого языка позволяет обнаружить формальные и функциональные признаки разграничения аспектных и акционсартовых значений. Акционсартовые формы выполняют относительно слабую функциональную нагрузку, поэтому не может быть и речи о том, чтобы какая-либо из них охватывала бы все множество глаголов и являлась “тотальной” (Кузнецов 1966; Гузев 1990). Функциональная нагрузка аспектных форм в кумыкском языке не ограничена. Аспектные значения представляют собой значения более высокого уровня абстракции (Серебренников 1960, 23), обслуживающую сферу форм вербального мышления субъекта. В этом отношении они более субъективны, чем акционсартовые значения, носящие более конкретный характер и соотнесенные с объективно существующими свойствами и фазами действий. В категории аспекта проявляется присущее языковым значениям свойство избирательности, представляющее собой один из аспектов языковой семантической интерпретации мыслительного содержания. Не все признаки протекания реальных действий во времени оказываются во всех случаях существенными для коммуникации. Таков и признак длительности в системе языка. Действие, объективно (во внеязыковом мире) всегда характеризующееся определенной длительностью (протяженностью во времени), в языковых значениях категории аспекта может быть представлено как с той или иной длительностью (формы длительного аспекта), так и безотносительно к ней (формы точечного аспекта).

Категория способов глагольного действия (акционсарт)

Осуществленные в последние годы исследования по общей и тюркской аспектологии обусловили последовательное разграничение аспекта (“вида”) и способов глагольного действия (“акционсарта”). Тем не менее данная проблема на материалах многих тюркских языков изучена недостаточно. В этой главе мы хотим сосредоточить внимание на том явлении, которое в аспектологии принято называть способами глагольного действия (“акционсартами”). Применительно к кумыкскому языку вопросы, связанные с разграничением аспектных и акционсартовых значений специально не ставились, хотя предварительное описание форм выражения способов действия можно найти в грамматических исследованиях (см.: Гаджиахмедов 1988, 28–37; Султанмурадов).

В образовании аналитических форм глагола в кумыкском языке особая роль отводится вспомогательному глаголу тур-. На наш взгляд, он выполняет две функции: а) морфологического показателя количественного аспекта (см. предыдущий параграф) и б) модифицирующего глагола, который сообщает лексическому значению первого элемента различные оттенки способов действия. Названные функции глагола-модификатора проявляются в специальных аспектуальных контекстах; в актуализации этих функций немалая роль принадлежит и индивидуальному лексическому значению основного глагола. Аспектуальное содержание сложновербальной конструкции зависит и от формы глагола-модификатора. Модифицирующая функция глагола тур- проявляется в следующих значениях: а) когда глагол-модификатор имеет форму императива, данная морфосема часто реализует незаконченное действие как процесс, совершаемый предварительно, в ожидании кого- или чего-либо (Юлдашев 1977, 131): Алайса, сен биразгъа шу уьйге гирип тур “В таком случае ты пока зайди в эту комнату”; б) наиболее характерным для модели -а тур- является обозначение неполноты проявления действия: Я Табулду, булар бизин аралай туралар “Эй, Табулду, они же нас окружают”; в) аналитическая конструкция -п тур- выражает результативное действие, законченное ко времени речи: Шагьаргъа гетип туралар “Они поехали в город”. Как видим, аспектуальное содержание аналитических образований -а тур- и -п тур- не является одинаковым, хотя в определенных ситуациях они и могут выполнять синонимичные функции.

Модель инфинитив + тур- указывает на постепенное достижение результата действия: Сав вагонда биргине бир фонар яна. О да сёнме тура (И. Керимов) “Во всем вагоне горит один единственный фонарь. Тот тоже вот-вот потухнет”. Рассматриваемая конструкция обладает меньшими словоизменительными потенциями, чем конструкции с деепричастиями на и -п. Например, данная модель не употребляется в форме инфинитива, в форме будущего времени индикатива и т. д. Между моделями -а тур – и -ма тур – существуют синонимические отношения, модели же -п тур- и -ма тур- такими отношениями не обладают, поэтому при одном и том же глаголе между ними нет отношения свободной трансформируемости и взаимозаменимости.

Глаголы начинательного способа образуются при помощи модифицирующего глагола башла – “начинать, приступать”, которая используется в качестве средства выражения инцептива. В современном кумыкском языке данный способ глагольного действия представлен тремя моделями: -а башла-, -п башла- и -ма башла-: къоркъа башлады “он начал бояться”, ала башладым “я начал брать”, йырлап башлады “он начал петь”. Аналитические формы с башла – являются универсальным средством представления обобщенного начала любого действия или процесса, в том числе и предельного, причем факт его возникновения не сопровождается какими-либо коннотациями (Насилов 1989, 159). Между всеми названными формами, как правило, существуют отношения свободной трансформируемости и взаимозаменяемости. Тем не менее необходимо обратить внимание на оттенки различия между ними.

Модели + башла- и инфинитив + башла- обозначают приступ к действию, начальный фазис действия, обладающей длительностью, а модель -п башла- – начало и продолжение действия с оттенком интенсивности в едином целом, которое не членится на фазисы. Семантические потенции деепричастия на позволяет ему образовать конструкции при помощи модификатора башла – от фазисных комплетивных глаголов, например, бите башла – “начинать кончать”, къоя башла – “начинать оставлять”. Названная семантическая группа глаголов в форме деепричастия на -п не образует сложновербальных конструкций с модификатором башла-. Особенностью аналитической формы -а башла – является также то, что она со вспомогательным глаголом тур – может образовать трехэлементную конструкцию: йырлай туруп башла – “начинать петь”, сёйлей туруп башла – “начинать говорить”, геле туруп башла – “начинать приходить”. При этом аспектуальное содержание бивербальной конструкции осложняется оттенком интенсивности.

Рассматриваемые аналитические формы глагола могут обозначать приобретение навыка впервые и восстановление действия после более или менее продолжительного перерыва; действующее лицо, о котором идет речь, как бы начинает приобретать новое качество или переходить в другое состояние, либо после продолжительного перерыва возобновляет прежнее состояние или действие: Хайрулла уьч йыллыкъ тракторист курсланы битдирип, колхозда ишлеп башлады (М. Хангишиев) “Хайрулла, окончив трехмесячные курсы трактористов, начал работать в колхозе”. Жаминатны бираз унута башладым (З. Атаева) “Я понемногу начал забывать Жаминат”.

В качестве средства выражения инцептива рассматриваемая бивербальная конструкция используется во многих тюркских языках, например, в узбекском: Тонг ота бошлади “Начало светать” (Насилов 1989, 158), в турецком: simal jeli asa baslady “начал дуть северный ветер” (Гузев 1990, 136), туркменском: Эййэм мейданын йузи ягтылып башлапды “Уже начала освещаться поверхность земли” (Юлдашев 1977, 115) и в некоторых других тюркских языках.

Ингрессивная начинательность (определенное действие, начало и продолжение которого составляет единое целое) с оттенком интенсивности, решительности, поспешного осуществления выражается бивербальной конструкцией инфинитив + гириш – “браться, начинать, приступать”: Буланы къоюп, Рашит газетлер охума гиришди (М. Хангишиев) “Оставив их, Рашит принялся читать газеты”. Келеметлер, озокъда, огъар инанмай, тюнтмеге гиришдилер “Келеметы, конечно, не поверив ему, приступили к обыску”.

Данная конструкция реализует только процессное значение и не допускает событийного. Она не образует сложных форм от деепричастий на и -ып. Специфическая “динамичность” запрещает или затрудняет его образование от глаголов, обозначающих статическое, более или менее стабильное состояние. Например, нельзя говорить юхлама гириш – “приступить ко сну”, сёнме гириш – “начать тушиться” и т. д. Таким образом, в отличие от модификатора башла – ограничены и валентностные характеристики глагола гириш.

Вспомогательный глагол токъта – “остановиться”, “останавливаться” образует четыре бивербальные конструкции. Рассмотрим их.

Модель -п токъта – обозначает результативное действие с оттенком упрека, осуждения: Шончакъы арив суратны йыртып токътадынг (З. Атаева) “Такую красивую картину ты взял и порвал”. Мен бугюн эки алгъанны иним анама айтып токътады (А.Устарханов). “О том, что я получил сегодня двойку, мой младший брат взял да сказал моей матери”.

Нередко данная модель используется в речи и без оттенка упрека. При этом она выражает: а) значение исчерпывающей полноты достижения результата действия: Экибиз де тынып токътадыкъ (И. Керимов) “Мы оба замолчали”. Хайрулланы къаршысына гелип токътады (М. Хангишиев) “Он стал перед Хайруллой”; б) решимость субъекта совершить действие имплицирует предельность действия, достижение результата, цели: Абакар Шурагъа ерли поезд булан гетме токъташды (М. Ягьияев) “Абакар решил до Шуры поехать в поезде”. Рашит огъар кёмек этме токъташды (М. Хангишиев) “Рашит решил ему помочь”.

Модель -а токъта употребляется только в отрицательной форме и встречается очень редко: Уллубий арбадан тюшмей токътай (М. Ягьияев) “Уллубий не слезает с арбы”. Ол гелгинче, мен машинге минмей токътадым (И. Ибрагьимов) “Я не стал садиться на машину, пока он не пришел”.

Решимость совершить действие выражается также моделью -ажакъгъа токъта: О гьали Сагидат деген къызны алажакъгъа токъташды (Ю.Гереев) “Теперь он решил жениться на девушке по имени Сагидат”. Юхламагъа ятгъанда Айхалай ойлашды ва эртен ишге оьзюню байрам мачийлери булан баражакъгъа токъташды (Ю.Гереев) “После того как уже легла спать, Айхалай вдруг задумалась и решила утром пойти на работу в своих праздничных чувяках”. Рассматриваемая аналитическая форма в отличие от формы инфинитив + токъта выражает более категорическую решимость совершить действие. Оттенок категоричности передается аффиксом -ажакъ.

Вспомогательным глаголом къара – “смотреть, посмотреть” в кумыкском языке представлены две формы глагола, передающие характер протекания глагольного действия: -п къара- и -ма къара-. Утверждение Л.С.Аркитской о том, что форма -п къара выражает “призыв к совершению действия” (Аркитская, 10) нуждается в уточнении. Данная форма в кумыкском языке обозначает действие, совершаемое субъектом без уверенности в положительном исходе, как попытка, проба: сёйлеп къарама – “попробовать поговорить”, айтып къарама – “попробовать сказать”, гётерип къарама – “попробовать поднять”. Ол оьзюню колхозгъа ишге барма сюегенин Маржанатгъа айтып къарай (М. Хангишиев) “Он пробует сказать Маржанат о своем намерении работать в колхозе”.

Исследуемая модель в определенных аспектуальных ситуациях может реализовать и значение угрозы. При этом къара – выступает обычно в форме повелительного наклонения. Обычно при аналитической форме с данным значением употребляется и частица бир: Шо звеноланы сен бузуп къара, сени булан сонг сёйлербиз (Аткъай) “Ты только попробуй развалить те звенья, с тобой будем говорить потом”. Бир айтып къара “Ты только попробуй скажи”.

Пробная завязка действия может имплицировать испробование или попытку (Дмитриев 1940, 141): попытка может быть уже сделана, и субъект находится в ожидании результата, или же предлагается субъекту сделать ее (это зависит от формы глагола-модификатора): Мен ону булан сёйлеп къарадым (М. Хангишиев) “Я попробовал поговорить с ним”. Мен сагъа бир затны айтайым, Рашит, ойлашып къара (М. Хангишиев) “Я тебе кое-что скажу, Рашит, а ты подумай”.

Названное значение в кайтакском диалекте кумыкского языка выражается не при помощи модификатора къара-, а при помощи бакъ-: айтып бакъма – “попробовать сказать”, сёйлеп бакъма – “попробовать поговорить”. Такое же явление мы наблюдаем и в некоторых других тюркских языках, например, в татарском, где в литературном представлен модификатор карау, а в диалектах багу (Ганиев 1982, 105).

Модель инфинитив + къара- выражает лишь попытку, пробу, стремление совершить то или иное действие: Олар булан эришмек яхшы тюгюлню ойлап, Камил де, Салим де арив сёйлеме къарады (З. Атаева) “Подумав, что спорить с ними бесполезно, Камиль и Салим попытались поговорить спокойно”. Ол янгыдан юхлама къарады (У. Мантаева) “Он снова попытался уснуть”. В последнем примере значение процесса, направленного на достижение предела, осложняется дополнительным модальным оттенком желания, стремления, попытки. При этом желание, стремление не достигает своей цели.

Модифицирующий глагол айлан- “вертеться, вращаться”, “крутиться”, “кружиться”, “превращаться”, “обходить” образует две модели:-п + айлан- и инфинитив + айлан-, которые актуализируют разные способы глагольного действия. Бивербальная конструкция -п айлан- выражает неопределенно-моторный способ действия: чабып айланма “бегать”, алгъасап айланма “спешить”, юрюп айланма “ходить”. Къонакъ булан таныш да болмагъансан, яш йимик масхаралар этип айланасан (И. Керимов) “Еще и не успел познакомиться с гостем, а шутишь, словно ребенок”. Абзардагъы тавукъ-жижекни къувалап айлана (М. Ягьияев) “Во дворе гоняет кур и цыплят”.

Иной характер имеет сложновербальная конструкция -ма айлан-. Она выражает конативное значение: Шогъар гёре савутну мен юртлуларымдан жыйма айланаман (М. Ягьияев) “Поэтому я хочу собрать оружие у сельчан”. В приведенном примере выражена направленность действия на достижение результата, стремление, желание, попытка в сочетании с указанием на недостигнутость результата.

Конативный способ глагольного действия выражается и моделью -ма урун – “сталкиваться”, “попытаться”, “возиться”, “браться”. Рабият Рашит де булан бирге юртда концерт салма урунду “Рабият с Рашидом попробовали подготовить концерт в селении”. Ол машинни якъма урунду, тек ягъып болмады (Аткъай) “Он попробовал завести машину, но не смог”. Возникает возможность синонимии и взаимозаменимости глаголов-модификаторов урун-, къара-, айлан-, объединяемых общим значением конативности. Функциональные возможности вспомогательного глагола урун- ограничены: он не образует аналитических конструкций от деепричастий. Кроме того, общее значение конативности, объединяющее названные три глагола-модификатора, исчезает у модификатора айлан-, когда он образует формы выражения способов глагольного действия от деепричастия на -п. Иной функциональный характер имеет форма на -п къара-, в которой наряду с конативностью подчеркнуть семантический момент семельфактивности.

Анализ аспектуальных контекстов, в которых функционируют аналитические формы с къара-, урун-, айлан-, дает основание утверждать, что признак конативности сочетается с явно выраженной процессностью, то есть стремление, желание не достигают своей цели, попытка является безуспешной. Возможность реализации действия меньше всего представлена в бивербальной конструкции с къара-: Ол янгыдан юхлама къарады, гьатта гёзлерин де юмду. Тек юхусу гелмеди (З. Атаева) “Он снова попытался уснуть, даже глаза закрыл. Однако не смог”.

Мы попытались обосновать наличие в современном кумыкском языке сложновербальных конструкций, состоящих из инфинитива и глагола-модификатора и выражающих характер протекания действия. Эти конструкции не представляют собой хаотическую, неорганизованную систему, в которой нет каких-то определенных, закономерных связей и взаимозависимостей. Напротив, такие связи и взаимозависимости не только имеются, но и могут быть зафиксированы весьма строгим образом, особенно в отношении к сложновербальным конструкциям, образованным от деепричастий на и -п. Следует обратить внимание на “известную однорядность отмеченных значений” морфологических форм с инфинитивом, “как бы принадлежность их к единому ряду значений” (Иванов 1969, 153): -ма тур- выражает готовность совершить действие; -ма башла – начинательность; -ма гириш – “ингрессивную начинательность”; -ма токъта – “решимость совершить действие”; -ма къара-, -ма айлан-, -ма урун – конативность; попытку, пробу совершить действие.

Создается впечатление, что все указанные бивербальные формы глагола в кумыкском языке “выражают различные модификации некоего общего значения – степени полноты участия субъекта в действии” (Иванов 1969, 153).

С предельными глаголами часто используется модель -п гет-. Она предназначена в основном для группы глаголов становления, развития и передает значение ингрессива, но с той поправкой, что это значение связывается с инхоативными глаголами – глаголами становления: Ругьланып гетди (Аткъай) “Он вдруг воодушевился”. Ону бети агъарып гетди (Аткъай) “Его лицо вдруг побледнело”. Вспомогательный глагол гет- “уйти, уходить” сочетается только с “процессивами”, т.е. с глаголами, семантика которых связана с самим субъектом процесса (Насилов 1989, 162). Ср.: узб. Кун ботиш пайтда осмон кизариб кетди “Во время заката небо покраснело” (Насилов 1989, 162). В турецком языке рассматриваемая форма выражает “монотонно развертывающееся действие” (Кузнецов 1966, 228).

Особый способ глагольного действия, который можно назвать “эволютивным способом действия глаголов становления или курсорным” (Насилов 1989, 164) выражается моделью -а/-п + бар. Примеры:Дада Алиевичге бакъгъан якъда пикрум алышынып бара (Аткъай) “Мое мнение о Даде Алиевиче меняется”. Тавушлар астаракъ узакълаша бара “Голоса постепенно удаляются”. Ср. с узб. Товушлар тобора мендан узоклаша борди “Голоса постепенно удалялись от меня” (Насилов 1989, 164).

Данная морфологическая акциональная форма поддерживается лексическими средствами токътавсуз “беспрерывно”, “непрерывно”, гюнден гюн “с каждым днем”, “изо дня в день”. Особенностью мутативных глаголов (глаголов срединной фазы действия) является “акциональная семантика, которая говорит о динамике признака, т.е. его изменении в направлении предела со знаком нарастания или ослабевания” (Насилов 1989, 163).

Модель -ып + къал “оставаться” имеет акционсартовое качественное значение, характеризующее действие как неожиданное, случайное, независимое от воли субъекта: Басир буланы айрылагъанын гёрюп къала (А.Салаватов) “Басир случайно увидел, что они расстаются”. Гьар гюн бир зат чыгъып къала (Аткъай) “Каждый день (неожиданно) что-то случается”.

Нельзя не согласиться с Д. М. Насиловым, который признает основным в семантической сущности данной бивербальной конструкции значение уровня “накопления признака” (Насилов 1989, 170) в момент его фиксации. Об этом говорят следующие примеры: Огоротлар бирден къуруп къалды (З. Атаева) “Огороды вдруг выгорели (высохли)”. Ол бирден семирип къалды (И. Ибрагьимов) “Он вдруг сильно поправился”. Ср. с узб.: Анча семириб колибди “Он сильно потолстел” (Насилов 1989, 171).

Бивербальная конструкция + къал – выражает действие, которое чуть было не совершилось (а), а также многократность, постоянный, регулярный характер действия (б):

а) Аракъгъа от тюше къалды “Скирда чуть было не сгорела”. Оьле къалгъан “Он чуть было не умер”. Ср.: Ол оьлме аз къалды “Он чуть было не умер”;

б) Языв увакъ экенге тиреле къаламан (Аткъай) “Поскольку шрифт мелкий, я запинаюсь”. Магъа тарыкъ болгъанда излей къаламан “Когда мне надо бывает ищу (долго). Излей къалгъанман гече-гюн сени (Анвар) ”Днем и ночью ищу тебя".

Форма -а/-ып къой- обнаруживает значение доведения до состояния, наступающего в результате совершения действия, называемого исходной основой: Тилимни ташны тюбюне салып, янчып къоярман (М. Хангишиев) “Язык свой положу под жернов и раздавлю”. Атасы-анасы ону гючден биревге берип къояжакъ (М. Ягьияев) “Родители ее насильно выдадут за кого попало”.

На наш взгляд, данная форма также может реализовать значение уровня “накопления признака” в момент его фиксации. Об этом говорят следующие примеры: айтып къойдум “я взял и сказал”, берип къойдум “я взял и отдал”. Так, если говорящий кому-то что-то отдал, то в предложении Сагьатымны мен огъар савгъат этип къойдум “Я взял да подарил ему свои часы” отмечен факт известной передачи часов в момент его фиксации. Дополнительным семантическим моментом здесь является отмеченный Ю.Д.Джанмавовым момент внезапности, неожиданности (Джанмавов, 216).

Различаются формы -а къой- и -ып къой- степенью “накопления признака”, доведенностью или недоведенностью до состояния, названного исходной основой. Ср.: Таш, къолумдан сыпгъырылып, тюше къалды “Камень, соскользнув с рук, чуть было не упал” и Таш, къолумдан сыпгъырылып, тюшюп къалды “Камень, соскользнув с рук, упал”.

Бивербальная конструкция -ып + гел- имеет акционсартовое качественное значение, характеризующее действие как энергичное, резко проявляющееся. Харбузну урлукълары чыгъып геле (З. Атаева) “Семена арбуза начинают давать всходы”. Шончакъы арив чакъ бузулуп геле “Такая хорошая погода портится”.

Форма -а гел- указывает на длительность и итеративность обозначаемого глагольной основой действия: Артына тынгла, айта гелемен (З. Атаева) “Слушай конец, рассказываю по порядку”. Хаталарынгны тюзлей гелемен “Я исправляю твои ошибки”.

По-разному квалифицируют тюркологи аналитическую форму -ып бер-. П.А.Кузнецов называет его “аспектом внезапности”, А. Н. Кононов и В. Г. Гузев аналитической формой, выражающей “быстроту, стремительность, легкость совершения действия, обозначенного первой основой глагола” (см.: Кононов 1956, 209; Гузев 1990, 139). Исследуемый материал подтверждает вторую точку зрения: Масаланы ярым сагьатдан чечип бердим (И. Ибрагьимов) “Я решил задачу за полчаса”. Мен ону машинин бир гюнден ярашдырып бердим (И. Ибрагьимов) “Я починил его машину в течение дня”.

Модель -ып + ташла – выражает полноту проявления результата, быстроту и интенсивность его достижения. Момент интенсивности эксплицирует семему “вдруг”. Такой способ глагольного действия можно назвать интенсивно-результативным“ (Насилов 1989, 167). Ср.: Ол магъа гелген кагъызны йыртып ташлады ”Он разорвал письмо, которое пришло мне“ и узб. У хатни йиртиб ташлади ”Он разорвал письмо".

Аналитическая форма -а/-ып чыкъ- выражает полноту совершения действия над объемным аффицированным объектом (Хожиев 1966; Насилов 1989, 168). Ср. Китапны мен эки керен охуп чыкъдым “Я дважды прочитал эту книгу”. Ол язгъан хабаргъа гёз къаратып чыкъдым (К. Абуков) “Я просмотрел рассказ, написанный им”; узб. “Фотон”-даги журналларны синчиклап укиб чикинглар “Внимательно прочтите журналы на ”Фотоне".

Модель -ып + йибер “посылать, отправлять” используется для передачи ингрессивного способа действия, с дополнительными значениями интенсивности, стремительности и внезапности возникновения процесса: Абай бу хабарны халкъны арасында яйып йибере (Аяв Акаков) “Абай распространила эту весть в народе”. Къадалып ишлеп йиберди (М. Хангишиев) “Он начал усердно работать”. Данная форма своей ингрессивной семантикой как бы надстраивается над срединной фазой основного процесса-состояния, обозначая начальную границу его существования.

Модель -ып + юрю- “ходить” выражает дуративный способ действия: длительность проявления процесса во временных рамках: Халкъны арасында ол не тюшсе де айтып юрюй “Он ходит среди людей и говорит что попало”. Тарыкъны да, тарыкъсызны да сёйлеп юрюме (И. Ибрагьимов) “Не говори то, что нужно и не нужно”.

Интенсивность действия выражается формой ып + тербе- с дополнительным семантическим оттенком длительности: Бир затны айтып тербеди (Аткъай) “Он без конца говорил одно и то же”. Бу да кюйлевючню къоллары булан себип тербеди (М. Хангишиев) “И этот усердно руками разбрасывал удобрения”.

Энергичность, интенсивность действия выражается и формой -а/-ып олтур-. Основным в семантической сущности формы -а/-ып олтур- является обозначение “неожиданного действия, которое не одобряется говорящим” (Джанмавов, 221): Мен оьзюню сыртына тебип битгинчеге, магъа шу балагьны салып олтурду (Ю.Гереев) “Пока я успел толкнуть его в спину, он мне натворил эту беду”. Къаравсуз къоюп, уьйлерин урлатып олтурду “Он оставил без присмотра, и у него своровали дом”.

Интенсивность действия в её длительности и незавершенности выражается аналитической формой -а бил-: Шу ердеги гьаваны аривлюгюнден адам тыныш алып тоя билмей “Оттого что в этих местах хороший воздух, человек не может надышаться”. Бир ишлеме башласа, талгъынча токътай билмей “Если он начнет работать, то не перестанет, пока не устанет” (Джанмавов, 222).

Форма -ып ал- выражает энергичное и интенсивное действие: Нина эртен не этме герекни ойлашып алды (Аткъай) “Нина усердно думала о том, что нужно делать утром”. …Айзанат Пахуздек булан бийип де алды (М. Хангишиев) “…Айзанат потанцевала с Пахуздек”.

Бивербальная конструкция -ыргъа бол – передает твердое решение субъекта совершить какое-либо действие: Ахшамгъа таба биз къотангъа барыргъа болдукъ (З. Атаева) “К вечеру мы решили отправиться в кутан”. В башкирском языке данная форма отличается особой функциональной активностью и выражает то же самое значение, что и в кумыкском языке (Зайнуллин 1988, 42).

Фактический материал кумыкского языка подтверждает мысль о том, что “аспектуальные смыслы отличаются высоким уровнем отражения реальных характеристик протекания процессов, поэтому и грамматические средства, с помощью которых в высказывании выражаются эти смыслы, отличаются достаточно ясной мотивированностью (Насилов 1989, 194), однако ”подавляющее большинство этих образований представляет собой словоизменительные грамматические формы и конституирует категорию аспектуальности" (Гузев 1990, 139).

Рассмотренные выше сложновербальные конструкции представляют в кумыкском языке важную часть функционально-семантической сферы способов выражения глагольного действия. Способы глагольного действия не представляют собой оппозиций рядов грамматических форм с однородным содержанием, они не опираются на специальную систему форм. От одного и того же глагола в кумыкском языке нельзя образовать все формы способов глагольного действия. И это ясно, поскольку сочетательные возможности основного глагола и глагола-модификатора в спрягаемой форме определяются возможностями семного согласования указанных компонентов и сочетательными способностями глаголов, принадлежащих к различным лексико-семантическим разрядам или группировкам (Насилов 1984, 129).

Способы глагольного действия не представляют собой замкнутого или обособленного функционально-семантического поля аспектуальности. Они всегда выступают во взаимодействии с временными формами глагола и с функционально-семантическим полем количественного аспекта (об аспектуальных значениях временных форм глагола в тюркских языках см.: Грунина 1975). Действия по характеру протекания могут различаться при их общей принадлежности к одному и тому же темпоральному диапазону и совпадать при их включении в разные темпоральные диапазоны. Так, в аспектуальном плане различаются репрезентации действий в выражениях айтма къарады “он попытался говорить” при общем отношении к прошедшему; напротив, они не различаются в аспектуальном отношении в предложениях Ол гетме тура “Он вот-вот уйдет” и Ол гетме тура эди “Он собирался уходить”. Функционально способы глагольного действия и грамматическая категория аспекта сближаются потому, что обе эти категории образуют аналитические словоизменительные формы (функционально-именные формы): глагольные субстантивы (имена действия), глагольные атрибуты (адъективные формы).

Существенное значение для аспектуальности имеет анализ контекстуального использования форм выражения способов глагольного действия (аспектуальных ситуаций), зависимость реализации характера протекания действия от лексического значения глагола. Это проблемы специального исследования.

Вопреки высказанному в лингвистической литературе по кумыкскому языку критическому и скептическому отношению к идее аспектуальных значений (Джанмавов, 222–224) предложенное истолкование кумыкской категории аспектуальности представляется рациональной и перспективной. Целесообразно не отвергать наличие категорий количественного аспекта и акционсарта в кумыкском языке, а стремиться к более глубокому выявлению этого различия.

Категория наклонения

Изъявительное наклонение

Категория времени

Изъявительное наклонение не имеет своего специального показателя. Правомерно полагать, что оно конституируется всей системой временных форм, которые служат “для простого констатирования, утверждения или отрицания действия в настоящем, прошедшем и будущем” (Виноградов 1972, 65).

Разветвленная система времен кумыкского глагола изъявительного наклонения характеризуется четкими внутренними связями, где конститутивным элементом выступает грамматическая точка отсчета. Грамматическая точка отсчета в тюркских языках имеет двойную ориентацию: грамматический настоящий момент и грамматический прошлый момент (фон прошлого).

Формоизменительное преобразование времен обеих групп осуществляется посредством двух разновидностей личных аффиксов:

а)

личные аффиксы первого типа
лицо ед. число мн. число
1-е лицо -ман, -мен -быз, -биз, -буз, -бюз
2-е лицо -сан, -сен -сыз, -сиз, -суз, -сюз
3-е лицо (-лар)

б)

личные аффиксы 2 типа
лицо ед. число мн. число
1-лицо -къ
2-е лицо -нг -гъыз, -гиз, -гъуз, -гюз
3-е лицо (-лар)

В структурной организации кумыкского индикатива представлены как синтетические, так и аналитические формы времени.

Все временные формы изъявительного наклонения путем устранения общих структурных элементов в аналитических формах и в отвлечении от показателей лица могут быть сведены к небольшому числу временных основ:

ала-, алды-, алар-, алмакъда-, алгъан-, алажакъ-.

Среди этих форм только основа типа алды- представляет собой глагольное образование, употребляемое только в предикативной функции, основы же типа алгъан-, алажакъ-, алар- являются причастиями, которым наряду с предикативной функцией свойственно также употребление в роли других членов предложения. Основа типа ала- внешне совпадает с деепричастием, основа алмакъда- – результат вторичной репрезентации.

Временные формы первичной ориентации
Формы предшествования грамматическому настоящему моменту (прошедшие времена)

В современном кумыкском языке представлены следующие временные формы, в семантической сущности которых обобщено предшествование действия настоящему моменту.

Прошедшее категорическое время с формообразовательным показателем -ды и личными аффиксами 2-го типа имеет своим значением простое указание на предшествование действия настоящему моменту (Гузев 1990, 72; Грунина 1976, 12–26; Кузнецов 1981, 3–14). Мнение некоторых кумыковедов (И.А.Керимов, Шахманова-Гарданова) о том, что данная временная форма образуется при помощи аффикса , является ошибочным (Керимов: 1967, 18; Шахманова-Гарданова, 104).

В большинстве тюркских языков, в том числе и кумыкском, главным в семантическом потенциале рассматриваемой формы признается констатация совершившегося ко времени речи действия, в достоверности которого говорящий не сомневается (Гр.аз.яз., 123; Гуломов, 24; Гр.туркм.яз., 258; Кононов 1956, 231; Совр.татар.яз., 139; Покровская, 195 и др.).

Действие, обозначенное формой -ды, по-разному может быть удалено от грамматического момента речи: ею передаются как действия, совершившиеся в отдаленном прошлом, так и действия, происшедшие непосредственно в момент речи (Гаджиахмедов 1981, 39–41).

Выражение динамики действия является одним из тех специфических особенностей, определяющих функциональную сущность прошедшего категорического времени (Гр.алт.яз., 232–237; Насилов 1963, 5; Иванов 1977, 63; Грунина 1975, 19 и др.).

В редких случаях транспозиции в сферу будущего рассматриваемая форма выражает уверенность, убежденность говорящего в реализации совершаемого действия в ближайшем будущем. Бириси йыртылды яда тас болду – битди ишинг (Ибрагьимов) “Если хотя бы один порвется или потеряется – твое дело кончено”. Данное значение в семантическом потенциале формы -ды отмечают исследователи узбекского (Гуломов, 24; Абдулаева, 17), карачаево-балкарского (Уруспиев, 141), татарского (Совр.татар.яз., 222), якутского (Коркина, 75), азербайджанского (Велиев, 13), тувинского (Монгуш, 167) и некоторых других тюркских языков.

Прошедшее перфективное время образуется посредством показателя -гъан. Формоизменение осуществляется личными аффиксами 1-го типа. Весьма удачно темпоральную сущность перфекта охарактеризовал С. Н. Иванов: “…всё действие отнесено в прошлое и обозревается с позиций настоящего, по отношению к которому оно и не может быть незавершенным” (Иванов 1959, 25). Гьали уьчюнчю курсгъа чыкъгъан (Ш. Альбериев) “Сейчас он перешел на третий курс”. Терезелени шишалары сынгъан (М. Ягьияев) “Разбиты стекла окон”.

Данную форму И.А.Керимов называет прошедшим результативным (Керимов 1967, 19). Несмотря на то, что такое мнение является не единственным в тюркологии, данная семема представляется иррелевантным в семантической сущности этой формы и должна истолковываться как часто передаваемая узуальная семема. Однако столь же успешно перфект способен передавать и такие действия в прошлом, в связь с которыми не могут быть поставлены ни какое-либо состояние, ни какой-либо результат. Например: Господин офицер, мен полкгъа янгы гелгенмен (Р.Расулов) “Господин офицер, я только что прибыл в полк”. Айлананы тангны алдындагъы шыплыкъ къуршагъан (И. Керимов) “Окрестности окружила предутренняя тишина”.

В некоторых тюркских языках в качестве форм перфекта употребляется несколько морфологических показателей. Например, в татарском, каракалпакском, ногайском, тувинском, узбекском, уйгурском, шорском, киргизском, алтайском, туркменском, хакасском и некоторых других языках употребляются формы -ып и -ган или ып и -мыш, благодаря чему образуются синонимичные формы (Кормушин 1984, 40). В других тюркских языках, в том числе и в кумыкском, выступает какая-либо одна форма. В кайтакском диалекте форма -гъан употребляется редко, ее заменяет форма прошедшего времени на -ип (Керимов 1967, 20). Интересным представляется форма третьего лица -ипди. Данная форма имеет место и в других тюркских языках, например, в соседнем карачаево-балкарском языке. По-разному определяют функционально-семантическую природу данной формы специалисты карачаево-балкарского языка (см.: Алиев 1968, 106; Ахматов 1968, 106). Х.С.Джанибеков и А.А.Чеченов более убедительным считают семантическую интерпретацию данной формы как “статистического результата предшествующего действия” (Джанибеков, Чеченов 1987, 87). Это определение полностью охватывает функционально-семантическую сущность -ипди в кумыкском языке.

Формы длительного (или многократного) аспекта образуются при помощи вспомогательного глагола тур-. Рассмотрим эти формы.

Форма -ып турду- выражает достоверное продолжительное действие, которое происходило почти беспрерывно или повторялось кратковременными перерывами. Хыйлы заман, терезеден айрылмай, къарап турду (Расулов) “Он долго смотрел, не отходя от окна”.

Форма -а турду- в семантическом плане очень близка к форме -ып турду-, и трудно установить дифференциальные семемы в их семантических объемах. Как нам кажется, в отличие от предыдущей формы времени данной форме больше свойствен оттенок кратности действия. Ср.: къарап турду “смотрел (не отрываясь)” и къарай турду “смотрел (время от времени)”.

Для выражения длительного перфективного времени используются также две сложновербальные формы: -ып тургъан и -а тургъан. Выявить дифференциальные семы в семантических структурах этих временных форм также трудно. Тем не менее, на наш взгляд, дифференциальным признаком анализируемых форм является сема “кратность (прерывность) – длительность (непрерывность)”, которая проявляется не во всех контекстуально-ситуативных условиях. Ср.: “Сен де магъа гьакъылсыз эшекге йимик къарап тургъансан”, – деди къатыны (Хангишиев) “Его жена сказала: ”И ты на меня смотрел, как на глупого осла“. Тек оланы адамлар даим де алышдыра тургъан (М. Хангишиев) ”Однако люди их все время меняли".

Формы непредшествования настоящему моменту (настоящие-будущие времена)

Общим темпоральным значением непредшествования грамматическому настоящему моменту объединены следующие грамматические формы индикатива:

Настоящее-будущее время, которое образуется при помощи показателя . Посредством значения непредшествования настоящему моменту данная форма в кумыкском языке передает разнообразные смыслы, в частности, настоящие актуальные и неактуальные, будущие действия.

Во всех тюркских языках, в которых данная форма представлена, основным в ее семантической структуре, безусловно, является обозначение действия, контактного с моментом речи (настоящее актуальное): “Сен къайсы якъдан гелесен?” – деп сорай. “Гюнтувушдан гелемен”, – дей ол (Къ.х.ё.) “Он спрашивает: ”Ты откуда идешь?“. ”Я иду с Востока“, – отвечает тот”.

Данная форма может репрезентировать и неактуальные действия, т.е. такие, которые истолковываются говорящим как настоящие, но в то же время не ассоциируются с каким-либо конкретным моментом или периодом: Гелемен, сибирип уьйлени де гетемен. Биревге сёйлемеймен, бир ерге чыкъмайман (И. Керимов) “Прихожу, подметаю комнаты и ухожу. Ни с кем не разговариваю, никуда не выхожу”.

Формы настоящего времени в приведенных выше примерах служат для обозначения повторяющегося действия, никак не связанного с моментом речи. Это значение чаще всего используется в разговорной и художественной речи, в таких ее формах, как описание, рассуждение.

План настоящего может быть настолько расширен, что речь может идти о чем-то постоянном. Например, в предложении Айлана, айлана, айлана, не этмеге айлана дюнья? (М.Атабаев) “Вращается, вращается, вращается, а для чего вращается земля?” глаголы в форме настоящего времени, включая момент речи, в то же время передают непрерывность, постоянность действия. В таком случае принято говорить о значении постоянного действия (Бондарко 1991, 82).

Форма настоящего-будущего времени может обозначать действие как свойство. “Папурус тартамысан?” – деймен. “Тартаман”. “Ичги де ичесендир?”. “Ичемен” (М. Абуков) “Я спрашиваю: ”Куришь ли ты?“. ”Курю“. ”И пьешь, наверное?“. ”Пью“. Грамматические формы тартаман ”курю“ и ичемен ”пью" характеризуют в данном случае свойства человеческого характера. Основная сфера использования данного значения настоящего-будущего времени – разговорная и художественная речь, где необходимо подчеркнуть какие-то свойства предмета, явления.

Значения настоящего повторяющегося и настоящего свойства, качественной характеристики предмета (лица) не включают в свою семантическую структуру момент речи. Обозначая обычные, повторяющиеся временные действия, эти значения формируют второй уровень значений форм настоящего-будущего времени – настоящее неактуальное.

Настоящее актуальное и указанные значения настоящего неактуального являются основными, главными в системе значений грамматической формы на в турецком (Гузев 1990, 78–81, Иванов 1977, 52–68), азербайджанском (Ахундов 1961, 18–38), татарском (Серебренников 1963, 12–24), Юсупов 1986, 11–37), башкирском (Гр. совр.башк.яз., 271–276) и других тюркских языках.

Кроме указанных выше выделяются следующие значения:

Такое использование настоящего-будущего времени оживляет повествование, делает его более ярким. Часто используется в поэзии, когда поэт хочет передать непосредственность впечатлений и размышлений. Именно благодаря использованию в данном контексте форм настоящего-будущего времени, которые, хотя и употребляются переносно в значении прошедшего, не утрачивают в то же время полностью своего основного значения – соотнесенности с моментом речи, создается картина работы, происходящая как бы перед глазами читателей именно сейчас, в настоящий момент речи.

Основная функция настоящего-исторического – живописующая. Она широко используется в художественной речи, т.е. там, где нужно приблизить действие к зрителю, показать его яркость, красочность, динамику. Например: 1901-нчи йылны биринчи майында Петербургдагъы Обуховск заводну ишчилери иш ташлайлар. Пача гьукуматы бу затгъа къаршы чыгъа. Нече юзлер булан ишчилер оьлтюрюле, яралана, туснакълагъа тыгъыла (И. Керимов) “1-го Мая 1901-го года рабочие Обуховского завода Петербурга бросают работу. Царская власть выступает против этого. Сотни людей погибают, получают раны, оказываются в тюрьмах”. Это живой рассказ о событиях прошлого в их “естественной последовательности”, а также историческое и художественное повествование в модальном плане реальности, передаваемом формой настоящего-будущего времени индикатива.

К периферийным элементам функционально-семантической организации настоящего-будущего времени мы относим и значения, связанные с транспозитивным употреблением данной формы. Отмеченные функционально-семантические свойства настоящего-будущего времени не являются специфическими только для кумыкского языка, они хорошо прослеживаются и в других тюркских языках.

Исследование языковых свойств настоящего-будущего времени свидетельствует о значительной семантической и функциональной нагрузке их в системе речи.

Настоящее процессуальное время, широко известное по другим тюркским языкам, в современном кумыкском языке встречается очень редко. Можно предположить, что раньше оно использовалось значительно шире и фиксировало внимание говорящего на процессуальности действия, причем, непрерывного на протяжении определенного отрезка времени, включающее и настоящее время. Досларынг тююнмекде, душманларынг кёп болуп (Й. Къазакъ) “Друзья твои пребывают в печали, врагов твоих стало больше”. Патиматны къасты Аманхорну ва Дилбарны бир-бири булан къол алдырмакъда (Ибрагьимов-Къызларлы, 75) “Цель Патимат – свести Аманхора и Дилбара друг с другом”.

В тюркских языках центр инновации формы настоящего процессуального времени -макъда “локализуется на юге, в Прикаспийских областях – в районах древнеогузской общности” (Гаджиева 1979, 108). Форма на -макъда широко употребляется в современном турецком языке (Грунина 1975, 37).

В азербайджанском языке данную форму одни исследователи рассматривают как форму длительного наклонения (“давам формасы”), другие как временную форму изъявительного наклонения. В современном узбекском языке употребление данной формы также весьма ограничено (Коклянова, 30) и используется в основном для образного выражения действия (Ходжиев 1959, 16–17).

Исследуемую форму Д.М. Хангишиев рассматривает как форму имени действия (Хангишиев 1997, 45). На наш взгляд, у исследователя кумыкского языка больше оснований отнести форму -макъда к временной форме глагола нежели к именной, так как глагольных признаков у этой формы значительно больше, чем именных.

Аналитические формы плана настоящего. В современном кумыкском языке интенсивно идет процесс расширения круга форм индикатива на базе вспомогательного глагола тур-. Сфере настоящего свойственны две аналитические формы, которые образуются с помощью деепричастий на и -ып и вспомогательного глагола тур-. Поскольку функционально-семантические характеристики деепричастий, которые составляют основу данных форм глагола настоящего времени в определенной степени близки, постольку и сами грамматические формы времени в семантическом и функциональном отношении часто сближаются. Они репрезентируют главным образом длительные и повторяющиеся действия, захватывающие момент речи. Четенлени балдан толтура тура (Ш. Альбериев) “Он наполняет корзины медом”. Булар билетлер де алып, поездни къаравуллап тура (И. Керимов) “Они, купив билеты, ждут поезда”.

Несмотря на функционально-семантическую близость, формы -а тура и -ып тура следует отличать друг от друга. По-мнению Н. К. Дмитриева, форма -а тура выражает действие данного момента, а форма -ып тура – процесс более длительный (Дмитриев 1940, 94–95). Ю.Д.Джанмавов различие в семантической сущности рассматриваемых форм видит в том, что -а тура выражает действие, происходящее непосредственно в момент речи, но находящееся в начальной стадии своего совершения, …аналитическая же форма -ып тура лишена этого оттенка (Джанмавов, 206).

Принимая во внимание эти замечания Н. К. Дмитриева и Ю.Д.Джанмавова, следует учесть еще следующее обстоятельство. Аналитическая форма настоящего времени -ып тура может актуализировать действие результативное, законченное ко времени речи, тогда как форма -а тура не имеет таких свойств. Например: (Вазипат) Дагъы атанг, ананг? – (Къыстаман): Шагьаргъа гетип туралар (А.Салаватов) (Вазипат) “А как отец, мать?” – (Кистаман) “Уехали в город”. В приведенном примере заменить временную форму -ып тура формой -а тура невозможно без изменения семантики обозначаемого временными формами действия.

Другое различие этих форм заключается в том, что аналитическая форма -ып тура не может репрезентировать действие, относящееся к ближайшему будущему, что свойственно форме -а тура: Бу чу мени къучакълай тура, бу чу мени къучакълай тура, – деп гьалеклене эди Разият (Хангишиев) “Так он же меня сейчас обнимет, он же меня сейчас обнимет”, – заволновалась Разият".

Для содержания рассматриваемых аналитических форм настоящего времени характерно следующее типовое описание: в тот период времени, о котором идет речь, находится в процессе своего осуществления данное действие (акциональная разновидность процессности) или длится данное состояние (статальная разновидность). При описании временных форм глагола в кумыкском языке необходимо четко разграничивать два различных понятия “процессность” и “длительность”. Для содержания процессности характерно представление действия в динамике его протекания во времени (Бондарко 1983, 118–119). Концентрация внимания на срединном периоде осуществления действия и изображение этой срединной фазы в динамике движения и составляет специфику семантического содержания -а тура и -ып тура в кумыкском языке.

Формы следования за настоящим моментом (будущие времена)

В современном кумыкском языке представлены следующие грамматические формы, сигнализирующие об отнесенности действия к будущему: -ажакъ и -ар. Формоизменение осуществляется личными аффиксами 1-го типа.

Своеобразие будущего времени состоит в том, что оно еще не воплотилось в действительность. В отличие от прошлого – времени памяти и настоящего – времени текущего опыта для субъекта речи, будущее представляет собой время воображения (Сабанеева, 48).

Будущее категорическое (форма -ажакъ), как и в других тюркских языках, используется для выражения будущего действия, в совершении которого говорящий не сомневается. Негереклер этсегиз де, мен Жансуратны шогъар бережекмен (Къ.Шамсутдинов) “Что бы вы ни делали, я все равно выдам Жансурат за него”. Это значение является основным в семантической сущности данной формы в азербайджанском (Ахундов 1958, 10–11), турецком (Грунина 1975, 44), башкирском (Дмитриев 1948, 152), каракалпакском (Баскаков 1952, 432), татарском (Тумашева 1986, 57) и других тюркских языках.

Другая форма плана будущего – будущее некатегорическое – также является общетюркской и имеет показатель -ар, к которому присоединяются личные аффиксы первой группы. Во всех тюркских языках, в которых данная форма представлена, она сигнализирует проспективные действия с оттенком некатегоричности. “Магъа бир зат болса, арт-артындан уьч керен атышарман”, – деди Магьач (И. Керимов) “Если со мной что-нибудь случится, я выстрелю три раза подряд”, – сказал Махач".

В семантическом потенциале синтетических форм будущего времени также можно выделить некатегориальные значения. Несомненно то, что форма -ажакъ выражает действие, проецируемое в сферу будущего. Однако и будущее категорическое не исключает того, что реализация действия начата до момента речи. Данную сему имплицируют обычно предложения, содержащие риторический вопрос Мен сени артынгдан къачан болгъунча юрюжекмен?! (И. Ибрагьимов) “До каких пор я буду ходить за тобой”.

Будущее некатегорическое может выражать дополнительный оттенок качественной характеристики субъекта. Это действия обычные, обобщенные. Действие, осуществляющееся обычно, обладающее той или иной степенью регулярности, может стать признаком субъекта. Ол, адам эшикни ачгъандокъ, башын гётерип, иржаяр, еринден туруп, ону алдына багъып юрюр…, къолун алып, саламлашар (Ибрагьимов) “Он, как только откроют дверь, подняв голову, улыбнется, встав, подойдет к нему, возьмет руку, поздоровается”. Это значение в семантической природе данной формы следует считать одним из древнейших значений, о чем свидетельствуют памятники древнетюркской письменности (Кондратьев 1970, 32), а также другие документы разных веков (см.: Иванов 1968, 139); Шукуров 1966, 74–80). Оно является доминирующим в семантической сущности формы на -ар во многих современных тюркских языках.

Обе формы плана будущего могут использоваться в описательной функции. Мен бираздан Москвагъа баражакъман. Шонда, озокъда, ёлдаш Ленинни бирдагъы гёрежекмен. Кавказ халкъланы тарыкъ-гереги гьакъында ону булан сёйлежекмен (Керимов) “Скоро я поеду в Москву. Там я, конечно, еще раз встречусь с товарищем Лениным. Я поговорю с ним о нуждах кавказских народов”. Петровскийни де, Темир-хан-шураны да къайтарып алырбыз, Нажмутдинни тав къакъалагъа тыгъарбыз, ондан да къуварбыз (Керимов) “Петровск и Темир-хан-шуру мы возьмем обратно. Нажмутдина стесним в горные ущелья, оттуда тоже выгоним”. Поскольку формы будущего времени выражают идеальные действия, их функционирование в речи в данном случае не имеет какой бы то ни было эмоциональности, экспрессии.

Аналитические формы плана будущего образуются при помощи вспомогательного глагола тур-. Вспомогательный глагол тур- вносит в семантическую сущность синтетических форм значение длительности и многократности.

Аналитическая форма ближайшего будущего времени образуется от инфинитива на -ма и вспомогательного глагола тур-. Бир гезик къарайман, бир къурдашым арып, батылып къалма тура (М. Хангишиев) “Однажды смотрю: один из моих друзей лишился сил и вот-вот утонет”. Основным в семантическом потенциале данной формы является действие, ориентированное в ближайшее будущее.

В терском диалекте зафиксирована форма на -окъ / -акъ со значением ближайшего будущего. Она используется в случае твердой уверенности говорящего в совершении действия и относительной временной близости этого действия с настоящим моментом (Ольмесов 1994, 73–74).

Временные формы вторичной ориентации

Формальным признаком временных форм, значения которых ориентированы на грамматический прошлый момент, является показатель эди, следующий за основами или личными формами времен первичной ориентации. Среди форм вторичной ориентации выделяются следующие:

Формы предшествования прошлому моменту (предпрошедшие времена)

Давнопрошедшее время (плюсквамперфект) с составным показателем -гъан + эди, который принимает личные аффиксы 2-го типа.

Доминирующим в семантике давнопрошедшего времени в тюркских языках является обозначение абсолютной давности действия. В сфере предшествования прошлому моменту важным в семантической сущности данной формы является результат действия, который предшествует грамматическому прошлому моменту. Уьстюнлюкню гюнюн Саят Госпитальда къаршылады. Онда ол контузиядан сонг тюшген эди (У. Мантаева) “День Победы Саят встретила в госпитале. Туда она попала после контузии”. Мен разведкагъа всадниклени алып баргъан эдим. Шонда топланы тавушларын эшитдик (Расулов) “Я водил на разведку всадников. Мы услышали там разрывы бомб”. В приведенных примерах действия, обозначенные формой -гъан эди, предшествуют грамматическому прошлому моменту речи.

Функциональное назначение вспомогательного глагола эди неоднозначно. Как отмечают исследователи карачаево-балкарского языка, наряду с претеритально-темпоральным значением он модально релевантен. Благодаря этому давнопрошедшее время может выступать функциональным модально-стилистическим синонимом соответствующей презентно-футуральной параллели как причинная единица вместо результативно-следственной. Такая взаимозамена первично мотивируется признаком давности действия, особенно когда оно связано с волеизъявлением (Джанибеков, Чеченов 1988, 111) Ср.: кум. Сени гёрейим деп гелген эдим (вместо гелгенмен) “Я пришел навестить тебя”; к.-балк. Насосну бер деб келген эдим (вместо келгенме) “Я приходил, чтобы попросить у тебя насос”.

Плюсквамперфект в кумыкском языке имеет еще две аналитические формы, которые конструируются при помощи вспомогательного глагола тур-. Это формы -а тургъан эди и -ып тургъан эди. Обсуждаемые формы представляют действия, предшествующие прошлому грамматическому моменту, в их длительности (продолжительности) и многократности. Баш вакъти ачувлана, чекелене тургъан эдим (Ибрагьимов) “В первое время я злился, обижался”. Баш вакъти Магьамматзапирни артындан бригадирибиз оьзю юрюп тургъан эди (Атаева) “В первое время наш бригадир сам ходил за Магомедзапиром”.

В татарском языке отмечают значение обычного действия, являющегося в прошлом свойством, качеством, постоянным признаком действующего лица: Ул русчаны яхшы беле торган иде “Он хорошо знал по-русски” (Тумашева 1986, 52). В кумыкском языке рассматриваемая форма такую функцию не выполняет.

Данные формы в тюркских языках появились сравнительно поздно, поэтому переносное употребление не отмечено.

Трудно говорить о семантических различиях рассматриваемых форм в кумыкском языке. Тем не менее, на наш взгляд, материал кумыкского языка свидетельствует о том, что в форме -ып тургъан эди больше представлена интенсивность многократного действия в прошлом, чем в форме -а тургъан эди. Кроме того, в зависимости от семантической природы глагольных основ обсуждаемые формы различаются значением кратности. В форме -а тургъан эди маркирована кратность действия (къарай тургъан эдим “я смотрел (время от времени), а в форме -ып тургъан эди кратность носит немаркированный характер, т.е. она может выражать или не выражать многократность (ср. къарап тургъан эдим ”я смотрел“, где кратность не выражена и айтып тургъан эдим ”я (все время) говорил", где кратность выражена).

Формы совпадения с прошлым моментом

В современном кумыкском языке представлены следующие сложновербальные образования, ориентированные на грамматический момент речи:

Прошедшее длительное с показателем + эди. Прошедшее длительное реализует следующий набор сем: а) разобщенность с грамматическим моментом настоящего времени; б) включение векторного нуля оси ориентации прошедшего времени в протяженность действия; в) длительность действия; г) незаконченность действия в грамматизованный прошлый момент. На наш взгляд, это обязательные компоненты семантической структуры -а эди в кумыкском языке. Невключение хотя бы одного из предложенных компонентов в семантический потенциал прошедшего длительного ведет к неправильному толкованию его семантической сущности. А. А. Юлдашев не включает в семантический потенциал данной формы сему “незаконченность”: “форма -а эди в кумыкском языке в большей мере употребляется для обозначения единичного действия, что объясняется, очевидно, возможностью обозначения типичного незаконченного действия другой формой – на -ар эди” (Юлдашев: 1965, 148). Видимо, неправ А. А. Юлдашев и в другом случае толкования формы -а эди: “Б. А. Серебренников характеризует форму на -а эди в татарском и некоторых других тюркских языках как прошедшее длительное. С этой точкой зрения нельзя согласиться: данная форма совсем не характеризует действие с точки зрения его протяженности во времени – она, как и другие формы времени, может обозначать действия самой различной длительности…” (Юлдашев 1965, 146). Факты современного кумыкского языка подтверждают мнение тех исследователей, которые считают, что форма -а эди указывает на длительное действие, включающее грамматизованный момент прошлого с проспективной ориентацией. Соравлар бере эдилер, къайтарып айтмакъны тилей эдилер (М. Хангишиев) “Задавали вопросы, просили повторять сказанное”. Ахшамдан берли ява эди (И. Керимов) “С вечера лил дождь”.

Значение длительности в качестве узуального в семантической природе формы на -а эди отмечают исследователи в узбекском: Иш-Султан атлы ва нуккарлари пийада жавга карши йуруп бара арди “Иш-Султан на коне, а нукеры его в пещем строю шли на врага” (Иванов 1969, 147), карачаево-балкарском: Кеме адамлары бла хаман суугъа кете эди “Корабль с людьми каждый раз тонул” (Уруспиев, 58); ногайском: Мунда бухгалтер олтыра эди “Здесь сидел бухгалтер” (Гр.ног.яз., 235); татарском: Нурислам Кырынды остендэ сукада йори иде “Нурислам ходил за плугом на поле Кырынды” (Совр.татар.яз, 225) и других тюркских языках.

Разбираемая временная форма широко употребляется в повествовании о прошлом. В этой функции прошедшее длительное не выражает развития действий, а наоборот, воспроизводит их в течении, т.е. форма -а эди не служит средством связного повествования. Гюн чыкъгъанда уьйден чыгъа эди, гюн тавну артына гиргенде, уьйге гире эди. Шогъар гёре иши де юрюй эди (Ш. Альбериев, 198) “С восходом солнца он выходил из дома, а возвращался, когда солнце заходило за гору”. Таким образом, функция, которую прошедшее длительное играет в создании художественного времени, находится в полном соответствии с грамматической семантикой формы.

Употребляясь в одном ряду с другими прошедшими временами, исследуемая грамматическая форма времени обозначает действие, длящееся в плоскости прошедшего времени, причем, показывает это действие как фон другого действия, отнесенного также в прошлое и выраженного прошедшим категорическим временем (Иванов 1969, 147). Например: Ол, содат йимик чалт хозгъалып, терезени ачып, тынглады: бирев къапуну къагъа эди (Къ.Шамсутдинов) “Он быстро встал, как солдат, приоткрыв окно, послушал: кто-то стучался в ворота. Экинди вакътиде оланы атлылары гёрюндю. Олар тувра станциягъа багъып геле эди (И. Керимов) ”После полудня мы увидели их всадников. Они шли прямо на станцию".

Следует обратить внимание еще на одну функциональную особенность исследуемой временной формы в его контекстуальном употреблении. Последовательность действий, цепочка действий, выраженных “другими” глагольными формами, прерывается, и действие, репрезентируемое прошедшим длительным, предстает как экспозиция, как пролог к следующим событиям. Буланы арасында сююв бир тамаша башланды. Ханым почтада телеграфистка болуп ишлей эди (Къ.Шамсутдинов) “Их любовь началась как-то странно. Ханым работала на почте телеграфисткой”.

На базе прошедшего длительного времени в кумыкском языке образованы две формы континуативно-итеративного аспекта – формы -а тура эди и -ып тура эди. Обе формы функционально близки и представляют обозначаемые ими действия в их длительности (или кратности), статальном развитии. Равгьаният гьарвени сибире тура эди (Шамсутдинов) “Равганият подметала веранду”. Мадина гелгенде, ол бир затлар язып тура эди (Ш. Альбериев) “Когда Мадина пришла, он что-то писал”. Рассматриваемые формы функционально и семантически очень близки и их трудно разграничить. Однако, приглядевшись внимательнее к процессным функциям рассматриваемых форм, мы обнаруживаем, что форма -ып тура эди может репрезентироувать целостный факт как готовый результат. Къойчулар янгы къайтып тура эди (К. Абуков) “Чабаны только вернулись”. Дополнительная информация, передаваемая сложновербальной конструкцией заключается в том, что этот результат был достигнут постепенно, не сразу, но сам процесс, приводящий к этому результату, не выражается. Форма же -а тура эди в этом типе ситуаций передает динамику протекания действия во времени. …Контордан артындан гелип, чыгъа тура эди (У. Мантаева) “Только что за ним приходили из конторы, и он выходил ”.

Относительно реже, но тем не менее в системе времен кумыкского индикатива представлена еще одна временная форма совпадения с грамматизованным прошлым моментом – это форма -макъда эди. Данная форма актуализирует процесс, совпадающий с грамматизованным прошлым моментом. Ону юреги къуру охумакъда эди (З. Атаева) “Он думал только об учебе”. Кёп къыйын гьалда яшамакъда эди (И. Ибрагьимов) “Он жил очень плохо”. Несмотря на то, что в современном кумыкском языке данная форма встречается редко, ее существование следует считать глубоко закономерным, поскольку она, как представляется, обусловлено самой структурой системы “времен” и значением настоящего длительного времени.

Формы следования за прошлым моментом (будущие в прошедшем)

Значение следования действия за грамматическим прошлым моментом в современном кумыкском языке выражают следующие формы: -ма тура эди, -ар эди и -ажакъ эди.

Форма -ма тура эди выражает чуть было не происшедшее в грамматический момент прошлого действие. В самом действии непосредственно воспроизводимый период его протекания не выделяется. Бир гезик бир яхшы къой къурсагъы шишип, оьлме тура эди (Къ.Шамсутдинов) “Однажды у одного барана распух живот, и он чуть было не околел”. Ол етишгенде, узун сакъаллы бирев тиштайпаны пайтонгъа миндирме тура эди (М. Ягьияев) “Когда он подошел, кто-то с длинной бородой был готов посадить женщину на фаэтон”.

Некоторые тюркологи считают, что формы -ар эди и -ажакъ эди не имеют значения реальности и не актуализируют временные значения. Индикативное употребление рассматриваемых форм отмечают многие тюркологи (Баскаков 1952, 426; Юлдашев 1965, 251–252 и др.). В таком своем использовании рассматриваемые формы обозначают континуативные или итеративные будущие действия в прошедшем с различными оттенками обычности, привычки, желания, стремления к совершению данного действия. Обе формы дифференцируются значением категоричности/некатегоричности обозначаемого ими действия. Возникновение значения сослагательности путем переосмысления будущего в прошедшем – явление широко распространенное в языках различных типологий.

Аналитические формы, образованные от обсуждаемых бивербальных конструкций при помощи вспомогательного глагола тур-, передают длительные (или многократные) будущие действия в прошедшем. Это следующие грамматические формы: -а/-ып турар эди и -а/ып туражакъ эди. Хотя рассматриваемые формы определили себе место в системе сослагательного наклонения, тем не менее логика описываемой системы времен подсказывает, что теоретически значение следования действия за грамматическим моментом прошлого они могли иметь. Это предположение подтверждают следующие примеры: Караватда янтайып турар эди “Бывало, он (долго) лежал на кровати. Ёлгъа да чыгъып, оьтеген-барагъан булан сёйлей турар эди ”Бывало, выходил на улицу и долго беседовал с прохожими". В этих примерах будущие действия в прошедшем представлены как воспоминания.

Система времен кумыкского индикатива

Итак, систему времен кумыкского индикатива можно представить в следующей таблице:

формы первичной ориентации формы вторичной ориентации
-ажакъ -а/-ып туражакъ -а/-ып туражакъ эди -ажакъ эди
-ар -а/-ып турар -а/ып турар эди -ар эди
-ма тура -ма тура эди
-а/-ып тура -а/-ып тура эди -а эди
-макъда -макъда эди
-гъан -а/-ып тургъан -а/-ып тургъан эди -гъан эди
-а/-ып турагъан эди -агъан эди
-ды -а/-ып турду

Из сопоставления системообразующих семантических рядов временных форм изъявительного наклонения могут быть сделаны следующие заключения:

Категория времени кумыкского индикатива, представляя собой систему двойной ориентации, распадается на две семантически и функционально тесно связанные между собой подсистемы форм первичной (фон момента речи) и вторичной ориентации (фон прошлого), которые весьма сходны как по составу единиц, так и по формальной организации. Формальным показателем форм вторичной ориентации является “недостаточный” глагол эди, формы же первичной ориентации имеют нулевой показатель фона. Прошедшее категорическое фона прошлого и прошедшее длительное фона настоящего момента не морфологизированы.

Если рассматривать соотношение категориальных значений временных форм по вертикали, то во временном континууме кумыкского индикатива четко выделяются формы времени, выражающие длительные (или кратные) действия (два внутренних ряда форм) и времена, актуализирующие, главным образом, точечные (однократные) действия (два крайних ряда форм). Здесь исключение составляют временные формы, имеющие реликтовый характер (-макъда, -агъан эди и образованные от них сложновербальные формы) и форма настоящего-будущего времени, которые передают континуативные и итеративные действия или состояния.

В приведенной выше таблице можно проследить четкую градацию действий. При этом следует отметить переходные формы. Прошедшее перфективное, представляя результат прошедшего действия в настоящем, является переходной от прошедшего к настоящему. Временная форма -ма тура, выражая действие, которое должно реализоваться в ближайшем будущем, выступает в качестве переходной формы от настоящего к будущему.

Если рассматривать соотношение временных форм в данной схеме по горизонтали, то здесь также отчетливо видны системообразующие семантические ряды временных форм. Так, форма времени на -ажакъ и находящиеся с ней на одной линии грамматические формы образуют взаимосвязанный семантический ряд по признаку категоричности. Будущее некатегорическое и образованные от него аналитические формы содержат в себе семантику некатегоричности действия. Формы -ма тура и -ма тура эди сближает семантика ближайшего будущего действия. Значение длительности является общим категориальным значением настоящего-будущего и следующих за ним в одном семантическом ряду временных форм. Формы -макъда и -макъда эди объединяет семантика процессуальности действия. Прошедшее перфективное и образованные от него сложновербальные формы составляют взаимосвязанный ряд по признаку результативности действия. Сема длительности является общим семантическим признаком бивербальной конструкции -агъан эди и сложновербальной конструкции -а/-ып турагъан эди. Синтетическая форма прошедшего категорического и аналитическая форма прошедшего длительного находятся в одном ряду как формы со значением категорического действия.

Каждой синтетической форме времени соответствует аналитическая форма. Аналитические формы, образованные с помощью вспомогательного глагола тур-, выражают, главным образом, действия, происходящие в течение длительного времени. Их паравильнее было бы назвать временными формами континуативно-итеративного (многократно-длительного) аспекта. Сложновербальные конструкции с “недостаточным” глаголом эди выражают те же значения, что и синтетические формы, только перенесенные в плоскость прошедшего. Эди выступает здесь в качестве морфологического показателя вторичной ориентации (фона прошлого). Сложновербальные грамматические формы, образованные с помощью тур- и эди, выражают, в основном, те же самые значения, что и аналитические формы, образованные с помощью тур-, но перенесенные в плоскость прошедшего.

Повелительное наклонение

В лингвистической литературе имеются диаметрально противоположные взгляды на место императива в системе языка. Некоторые ученые решительно исключают императив из сферы наклонения, поскольку он, по их наблюдениям, отличается от всех косвенных наклонений как формально, так и в содержательном плане: выполняет не коммуникативную, а апелляционную функцию (см.: Володин и Храковский 1977, 52–53; 1986, 68). Если мы признаем волеизъявление, повеление, приказ модальным значением, то это, по-видимому, должно быть принято в качестве решающего довода в пользу того, что императив есть наклонение. Даже если признать, что императив выполняет апеллятивную функцию, нельзя отрицать того, что для выражения побуждения необходима передача информации, осуществление коммуникации. Следовательно, едва ли правомерно утверждать, что императив не выполняет коммуникативной функции (Гузев 1990, 91).

В описательных грамматиках, а также во многих теоретических исследованиях императив характеризуется как одна из форм категории наклонения – категории, которая, в соответствии с широко распространенной точкой зрения, служит для выражения различных модальных значений. Учитывая состояние вопроса о понятии “модальность” (Панфилов 1971, 186–200; Виноградов 1975, 53–88; Дж.Лайонз, 324–327) представляется целесообразным при выделении наклонений кумыкского глагола следовать сложившимся в тюркологии традициям. Тюркологическая традиция к числу наклонений тюркского глагола относит формы, выражающие непосредственное повеление, приказ.

В лингвистической литературе известны случаи, когда императивная парадигма одного и того же языка имеет несколько альтернативных описаний. В кумыкском языкознании сложилась традиция, согласно которой в парадигму императива не включается форма 1-го лица единственного числа (Дмитриев 1940, 118; Керимов 1967, 11) в силу характера своего значения. А.Т.Базиев же представил кумыкскую императивную парадигму четырехчленной (Базиев, 143–152), как это делают многие тюркологи (см.: Щербак 1981, 44–52). Отсутствие единой точки зрения относительно состава и строения кумыкской императивной парадигмы объясняется прежде всего неодинаковым определением значения императива в исследуемом языке, а также смещением категориальных значений императива и оптатива.

Мы избираем следующий порядок изложения состава кумыкской императивной парадигмы.

Бесспорно императивные формы – формы второго лица единственного и множественного числа, которые безоговорочно включаются в императивную парадигму всеми тюркологами. Их естественно называть центральными (ядерными) или парадигмообразующими. Они наиболее частотны, поскольку отражают типичную с прагматической точки зрения императивную ситуацию. Все остальные формы по отношению к грамматическим формам 2-го лица являются периферийными.

2-е лицо единственного числа в кумыкском языке (как и во многих тюркских языках) представлено нулевой формой, совпадающей с глагольной основой: айт – “скажи”, гел – “приходи”, бил – “знай”. В некоторых тюркских языках 2-е лицо единственного числа оформляется аффиксами, например, в миасском говоре башкирского языка (Азнабаев и Псянчин, 211), в восточном диалекте татарского языка (Бурганова и Махмутова, 63), в диалектах узбекского языка (Боровков 1963, 12) и др. Аффиксальная форма глагола 2-го лица активно употреблялась в древнетюркском языке (ДТС, 100; Кононов 1958, 125, 129) и употребляется в современном якутском языке (Коркина, 150; Гр.совр.як.яз., 320).

Во втором лице множественного числа к основе глагола присоединяются монемы -ыгъыз, -игиз, -угъуз, -югюз. В янгикентском говоре кайтакского диалекта, как и в узбекском языке, 2-е лицо образуется при помощи аффикса -ингнгиз-, -унгнгуз, где -(-и/-у)нг исторически представляет собой аффикс единственного числа вежливой формы, -из – архаичный формант множественного числа (Кононов 1960, 206): барингнгиз “идите”, гетингнгиз “уходите”, урунгнгуз “бейте”. В огузских языках встречается редуцированная форма этого аффикса -ын. В башлыкентском говоре 2-е лицо множественного числа имеет показатель -игиз, -угуз: баригиз “идите”, туругуз “встаньте”.

3-е лицо образуется при помощи аффикса -сын (ед.ч.), -сын (лар) (мн.ч.): айтсын “пусть скажет”, къойсун “пусть оставит”, гелсинлер “пускай приходят”, гёрсюнлер “пускай видят”. О происхождении данного аффикса существуют различные точки зрения (см.: Серебренников и Гаджиева, 215; Баскаков 1975, 102; Кононов 1980, 185).

Повелительное наклонение глагола всегда произносится с ярко выраженной императивной интонацией, которая может варьировать от самого грозного приказа до самой тихой просьбы-мольбы. В отличие от других наклонений интонация является органической частью языковой модальности в системе повелительного наклонения.

Рассмотренные выше формы 2-го и 3-го лица единственного числа выражают побуждение к действию, обращенное к одному лицу, формы же множественного числа выражают побуждение, обращенное к нескольким лицам. Уллубий, юрю шундан таяйыкъ! (М. Ягьияев) “Уллубий, давай уйдем отсюда!” Оланы аявлагъыз! (З. Атаева) “Берегите их!” Ол кимни буса да биревню сюйсюн! Мени унутсун! (З. Атаева) “Пускай он любит другого! Пусть он меня забудет!”

Наряду с нулевой формой во втором лице единственного числа в кумыкском языке, возможно, была представлена и аффиксальная форма императивной парадигмы. Это формы на -гъын и -гъыр, которые в современном языке не без оснований рассматриваются в качестве форм желательного наклонения (Хангишиев 1995, 120). Действительно, обсуждаемые формы употребляются в ограниченном контексте при пожеланиях и ругательствах и репрезентируют такие благожелания и зложелания, которые находятся вне воли говорящего и зависят от объективных условий (Дмитриев 1940, 120–121): узакъ яшагъын “жить бы тебе долгие годы”, гёгергин “чтоб тебе посинеть”, тувралгъын “чтоб ты был разрублен на куски”, оьлгюр “чтоб тебе подохнуть”. Однако эмпирический материал свидетельствует о “чисто” императивном значении формы -гъын, не осложненном оттенками оптативности. Токътагъын, мен чи айтарман ону (А.Салаватов) “Подожди, я ведь скажу про то”. Токътагъыр сен! “Ты подожди у меня!”. Данный показатель зафиксирован и в глагольной форме дегин “скажи”: Сонг мен не этдим дегин! (Ш. Альбериев) “А ты спроси, что я сделал потом!” Рассматриваемый показатель является одним из продуктивных элементов императивной парадигмы во многих современных тюркских языках, особенно кыпчакских. Видимо, когда-то эта форма выражения императивности была свойственна и кумыкскому языку.

В форме первого лица значение множественности может выражаться дважды: Танг да къата тура, гелигиз таманайыкълар (А.Салаватов) “Наступает утро, давайте прекратим”. Барыбыз да алдына чыгъайыкълар (А.Салаватов) “Давайте все выйдем ему навстречу”.

Специфический оттенок значения характеризует форму второго лица единственного числа повелительного наклонения, употребленную в обобщенно-личном значении. Гече геч къайт, эрте къайт башгъа тюгюл (К. Абуков) “Возвращайся ночью, рано или поздно – все равно”. Ювур-гъангъа гёре узат аякъларынгны (поговорка) “Протягивай ноги по размеру одеяла”. Отрыв действия от его непосредственного производителя и возможность адресовать повеление любому лицу определяет собою широкое употребление форм второго лица единственного числа повелительного наклонения в целом ряде значений, далеких от собственно побуждения (РГ, 624).

Как справедливо отмечает Н. К. Дмитриев, в силу особой экспрессии высказывания ударение во втором лице единственного числа ставится не на аффиксе, а на основе: барыгъыз “идите”, гелигиз “приходите” (Дмитриев 1940, 119).

Наряду с интонацией вспомогательным средством, вносящим в значение повелительного наклонения дополнительные, прежде всего усилительные оттенки, являются частицы. Позиция частицы факультативна: по отношению к аффиксу второго лица она может быть препозитивной и постпозитивной. Уллубий, мин чи бу арбагъа! (Ягьияев) “Уллубий, садись-ка на эту арбу”. Алчыгъыз! Алчыгъыз! (А.Салаватов) “Берите! Берите!”

Однако частица -чы может и смягчить приказание: Ананг сююнгюр, балам, ал чы къолунга къалам! “Чтобы твоя мать радовалась, дитя мое, возьми же в руки карандаш!”

В системе кумыкского императива представлены и формы многократно-длительного аспекта: Сиз гьалиге бизин къоюп туругъуз! (А.Салаватов) “Вы пока оставьте нас в покое!” Алайса, сен биразгъа шу уьйге гирип тур (А. Къурбанов) “В таком случае, ты ненадолго зайди в эту комнату!”

Бивербальные конструкции, состоящие из деепричастия на , , + отрицательная форма второго лица единственного числа повелительного наклонения типа къалма, къойма, выражают убедительную просьбу как необходимость: гелмей къалма “смотри приходи”, айтмай къойма “смотри обязательно скажи”, язмай къойма “смотри обязательно напиши” и др.

На наш взгляд, аналитические императивные формы занимают особое место в парадигме функциональных форм кумыкского глагола. Мы не видим никакой принципиальной разницы между синтетическими и аналитическими формами императива. Однако лингвисты очень не любят включать аналитические формы в императивную парадигму (см.: Храковский и Володин, 1986, 30). Хотя здесь без оговорок трудно обойтись. Так, аналитические образования типа къой барсын “пусть идет” вряд ли составляют императивную парадигму. По достаточно компетентному мнению Д.А.Штелинга, такие аналитические образования представляют собой “формулы побуждения” (Штелинг, 269).

Форма первого лица множественного числа образуется при помощи аффикса -айыкъ, -ейик, -йыкъ, -йик, -юкъ, -юк. В семантической сущности данной формы менее выражен приказ, призыв по сравнению с двумя другими формами императивной парадигмы.

Среди некатегориальных значений, выражаемых императивными формами, отметим предостерегательное (превентивное) значение. Оно выражается аналитической конструкцией, состоящей из деепричастия на -п и глагола къой “оставить” во втором лице единственного и множественного числа в отрицательном статусе: айтып къойма “смотри не говори”, тюшюрюп къоймасын “смотри, чтобы он не уронил” и др. Бары да халкъ бар ерде айтып къоймасын! (И. Ибрагьимов) “Пусть не говорит при всех людях!” Таким образом, в кумыкском языке представлена специальная (особая) превентивная конструкция, выражающая волеизъявление относительно того, чтобы была проявлена осмотрительность и не было совершено действие, которое, по мнению говорящего, может причинить ущерб либо слушающему, либо говорящему, либо какому-то лицу, не участвующему в речевом акте.

Та же самая конструкция с вопросительным аффиксом -мы выражает значение внезапности, неожиданности случившегося: Бары да халкъ бар ерде айтып къоймасынмы! “Он взял да сказал при всех”. Прав А.М.Щербак, когда говорит о том, что содержание формы повелительного наклонения третьего лица часто находится в зависимости от контекста (Щербак 1981, 51). С вопросительным аффиксом, а также в сочетании с препозитивно расположенными вопросительным местоимением и наречием она выражает колебание, нерешительность, невозможность совершения действия: къайдан билсин “откуда ему знать”, къайда барайым “куда мне идти” (в значении “мне некуда идти”). Не является ли это вторжением императивных значений в область индикативных? Скорее всего, да.

Способ протекания действия получил выражение в формах как индикатива, так и других наклонений, включая повелительное: айтып къой “скажи”, гелип къал “приди”, айтып йибер “скажи” и др. Перифрастические образования не универсальны, они охватывают разные по количеству группы глаголов, что сказывается на продуктивности соответствующих типов и в повелительном наклонении (Щербак 1981, 45–46). Усложнение морфологической структуры императива отвечает потребности передачи все более расширяющейся системы экспрессивных оттенков побуждения и повеления.

Существуют устоявшиеся приемы контекстуального выражения характера побуждения. Так, наличие личного местоимения, обращения, особенно оформленного аффиксом принадлежности и т.п., заметно смягчает даже безапеллятивный приказ или требование: Уллубий, мин чи бу атгъа! (М. Ягьияев) “Уллубий, садись-ка на этого коня”. Сиз тартынмай ашагъыз чы (А.Салаватов) “Вы, не стесняясь, ешьте-ка”.

Осуществление действий в повелительном наклонении можно мыслить в кумыкском языке только после момента речи, ибо особенность побудительной модальности такова, что она предполагает свою реализацию только после момента речи. Однако некоторые тюркологи отмечают разветвленные системы временных форм императива в современных тюркских языках, например, в якутском (Коркина, 139–169), узбекском (Зикриллаев 1983, 91–92) и др. Помимо синтетических императивных форм в названных языках представлены и аналитические формы прошедшего и будущего времени.

В некоторых контекстах волеизъявление в адрес третьего лица может выражаться непосредственно, без обращения к посреднику: Ялласын дагъы, алышдырма ярамаймы? (И. Керимов) “Ну и пусть горит, разве нельзя менять?” Мурадыгъызгъа етишмеге насип болсун! (З. Атаева) “Дай счастья достигнуть (вам) своей цели”.

Употреблению форм повелительного наклонения может препятствовать несовместимость лексического значения глагола со значением побуждения. Например, избегается употребление форм императива от глаголов, называющих такие действия, которые исходят от неодушевленных предметов: акъма “течь”, оьсме “расти”, чечек ачма “цвести”, бюрленме “распускать почки” и др. В прямом значении побуждения не употребляются формы повелительного наклонения от безличных глаголов: ярыкъ ачма “рассветать”, къаш къаралма “вечереть”, сувукъ сындырма “знобить” и т.п.

Блок некатегориальных значений императива характеризуется разнообразными эмоционально-экспрессивными оттенками значения. “Кроме особенностей морфологического строя, повелительное наклонение отличается экспрессивностью, эффективностью своих грамматических значений” (Виноградов 1947, 596). Это особенно ярко проявляется в тех случаях, когда формы повелительного наклонения выступают как функционально-семантические синонимы временных форм изъявительного наклонения.

Отрицательно-вопросительная форма третьего лица единственного числа выражает прошедшее действие с оттенком неожиданности, осложненное эмоциональным значением удивления говорящего по поводу данного действия. Шо вакъти классгъа директор гирип гелмесми?! (З. Атаева) “В это время в класс заходит директор?!”. Внезапное совершение действия в прошлом отрицательно-вопросительная форма императива выражает и в татарском языке (Тумашева 1986, 104).

Форма повелительного наклонения может использоваться при выражении ирреального условия. Условно-уступительный императив употребляется в придаточных предложениях, где служит для экспрессивного выражения оптимального условия осуществления действия или уступки, главная же часть предложения констатирует несоответствие фактического следствия закономерному, предполагаемому. Например: Огъар айт, айтма, пайда ёкъ (А.Салватов) “Ему говори, не говори, все равно пользы нет”. В этом случае уступительное значение конструкции экспрессивно осложняется альтернативой, конкретизируется в значении бесполезности усилий. Легко возможна трансформация рассматриваемого предложения в сложноподчиненное с придаточной уступительной частью: Огъар айтсанг да, айтмасанг да, пайда ёкъ “Ему если даже скажешь или не скажешь, все равно пользы нет”.

В комплекс некатегориальных значений кумыкского императива входит предложение говорящего совершить то или иное действие. В разговорной речи такое предложение приобретает намеренно провокационный характер с целью подчеркнуть невозможность или трудность выполнения действия. Таким образом формируется стилистически маркированное значение формы, которое реализуется в определенном контексте и с помощью особой интонации: Бола бусанг, ал (М. Ягьияев) “Если можешь, возьми”. Къоркъмай бусанг, тийип къара (И. Ибрагьимов) “Если не боишься, попробуй потрогай”.

В разговорной речи одно и то же высказывание в зависимости от контекста и интонации может иметь противоположные значения. Вследствие этого императив, по внешней форме выражающий побуждение к совершению действия, на самом деле содержит побуждение к несовершению его: Тий! Тийип къара! (И. Ибрагьимов) “Трогай! Попробуй трогать!” Айтып къара! (М. Ягьияев) “Попробуй скажи!”

Разговорный императив часто используется для выражения недоброго пожелания. Сфера его функционирования ограничена довольно узким кругом традиционных сочетаний типа Лагь бол! Тас бол! Ёкъ бол “Исчезни!”

Таким образом, формальное своеобразие императива, очевидно, детерминируется его функциональным своеобразием. Императив – единственная форма глагола, которая в своем прямом значении (как и вокатив в сфере имени) выполняет специфическую апеллятивную функцию, не свойственную остальным глагольным и именным формам. Формой императива говорящий призывает собеседника выполнить действие, выраженное глаголом. “Сила” императивной актуализации по-разному представлена в системе финитных форм кумыкского глагола. Содержательно “самыми императивными” являются формы, которые обозначают, что слушающий одновременно является и исполнителем действия, относительно которого выражает волеизъявление говорящий (формы второго лица); менее императивными являются формы, которые обозначают, что исполнителем действия является не только слушающий, но и говорящий (формы совместного действия); “еще менее императивными” являются формы, которые обозначают, что и говорящий, и слушающий, и исполнитель являются разными лицами (формы третьего лица); наконец, “наименее императивной” является форма, которая обозначает, что исполнителем является сам говорящий (формы первого лица единственного числа). Таким образом, конструктивным элементом семантической организации кумыкского императива является градуальная оппозиция, конституирующаяся по признаку категоричности волеизъявления.

В разговорной речи императив более активен, чем в других функциональных стилях, поскольку функция волеизъявления наиболее актуальна именно при живом общении людей в повседневной жизни. В то же время разговорный императив широко используется и для выражения “иных” значений. Это обусловлено тем, что при употреблении той или иной формы глагола в несобственном значении в какой-то степени сохраняется и категориальное значение. В результате создается синтез, позволяющий выражать множество дополнительных смыслов, разнообразные нюансы личного отношения к высказываемому.

Желательное наклонение

Желательное наклонение рассматривается как особый модальный тип высказывания, обладающий грамматическим значением желательности обозначаемой ситуации для говорящего и имеющий формальные свойства, отличающие его от других модальных типов предложения. В структурно-семантической организации данного наклонения выделяются как синтетические, так и аналитические формы.

Наиболее древней и общетюркской является форма с показателем -гъай, -гей. В некоторых языках эта форма по традиции имеет иные названия. В грамматиках хакасского и тувинского языков она выделена в так называемое сослагательное наклонение, в алтайском и ногайском языках – в желательно-побудительное, в караимском – в желательно-сослагательное и т. д. (СИГТЯ, 330).

Данная форма в современном кумыкском языке употребляется исключительно редко: 2-е лицо единственного числа встречается в хасавюртовском диалекте (гелгейсен). У И.Казака читаем такую строку: Ашналаны анадашдай гёргейсен “Чтоб на друзей смотрел как на родных”. Поэтому данную форму следует рассматривать в качестве реликтовой. Показатель желательности не используется самостоятельно (без “недостаточного” глагола эди) и в соседнем карачаево-балкарском языке (Гр.к.-балк.яз., 267). В ногайском языке форме -гъай соответствует форма -айым (Гр.ног.яз., 247). То же самое наблюдаем в татарском языке (Юсупов 1986, 205).

Зато в большинстве тюркских языков довольно продуктивной является аналитическая форма -гъай, -гей + “недостаточный” глагол эди. Рассматривая семантическую сущность данной формы в кумыкском языке, А. А. Юлдашев отмечает, что данная форма в кумыкском языке употребляется для обозначения желаемого действия в виде мечтания, обычно не локализуемого во времени (Юлдашев 1965, 208–211). И далее он пишет, что форма -гъай эди по своему характеру стоит ближе к сослагательному наклонению, чем к желательному на -ай (Юлдашев 1965, 209). На этом основании он не соглашается с Н. К. Дмитриевым, который грамматическую форму -гъай эди связывает с прошедшим временем желательного наклонения (Дмитриев 1940, 122). Языковой материал в данном случае не дает оснований для однозначного ответа на поставленные вопросы. Вместе с тем попробуем оценить предложенные точки зрения относительно формы -гъай эди. Во-первых, нельзя отрицать наличие семемы оптативности в семантическом потенциале обсуждаемой формы (см.: Макаров, 67–68; Дмитриев 1940, 122; Керимов и Ахмедов, 96; Хангишиев 1995, 121). Во-вторых, вряд ли справедливо связывать форму -гъай эди только с планом прошедшего. В зависимости от контекста желание, выражаемое оптативными высказываниями, может быть представлено проективно, то есть может относиться к некоторым будущим ситуациям. Сиз янгылыш болуп турасыздыр, артда сёз тиймегей эди (И. Ибрагьимов) “Вы, возможно, ошибаетесь, потом как бы не упрекнули”. Яхшы янгур явгъай эди, къургъакъ болуп тура “Пошел бы хороший дождь, слишком сухо”. Оптативное значение, контактное с моментом речи, выражается в высказываниях типа Гьали сама бираз юхлагъай эди (А.Салаватов) “Хоть сейчас заснул бы он немного”. Таким образом, форма -гъай эди в своем функционировании проявляет явно небезразличное отношение к временным аспектам содержания высказывания. В истолковании А. А. Юлдашева заслуживает внимания стремление отделить то, что действительно выражается самой грамматической формой времени, от того, что исходит из контекста, знания ситуации. Действительно, вне контекста трудно определить временную локализованность рассматриваемой грамматической формы.

Рассматриваемая оптативная форма может актуализировать значение предостережения, опасания в совершении действия: Сиз янгылыш болуп турасыздыр, артда сёз тиймегей эди (И. Ибрагьимов) “Вы, кажется, ошибаетесь, как бы это потом не помешало”. Бир яхшы янгур явгъай эди, авлакълар яшгъаражакъ эди “Пошел бы хороший дождь, поля бы позеленели”.

Форма -гъай эди с помощью вспомогательных глаголов бол- и тур- образует разветвленную систему сложновербальных конструкций.

В грамматических формах с бол- наиболее чётко представлена функция вспомогательного глагола в качестве темпорального конкретизатора. В зависимости от целей формирующегося желания говорящий, ориентируясь на реальный момент речи и намечая определённое отношение передаваемого содержания к этой точке отсчёта, использует грамматические формы с бол- в трёх временных плоскостях:

а) для выражения желания, ориентированного на плоскость настоящего, используется форма -а болгъай эди: Шолай улан булан кагъыз Аня юрюте болгъай эди (М. Ягияев). “С таким парнем переписывалась бы Аня”. Университетде ишлей болгъай эдим “Работал бы я в университете”. Это обычно неактуальные настоящие действия;

б) форма -гъан болгъай эди репрезентирует желание, ориентированное на плоскость прошедшего: Ол ишлейген кюйню сен гёрген болгъай эдинг (У. Мантаева) “Ты бы видел, как он работает”. Муратларынга етишген болгъай эдинг (И. Керимов) “Достиг бы ты поставленных целей”. В грамматических исследованиях по кумыкскому языку не отмечается оптативная форма прошедшего длительного времени -гъай болгъай эди: Ол лекция охуйгъан кюйню гёргей болгъай эдинг сен (К. Абуков) “Если бы ты видел, как он читает лекции”. Гёк отларда ябушгъанда гёргей болгъай эдинг сен муну (И. Ибрагьимов) “Если бы ты видел его, когда он подрался на синей траве”. Данные формы выражают желание, относящееся к прошлому и, следовательно, нереальное, невыполнимое. Фактически в таких высказываниях выражается сожаление по поводу того, что желаемое действие в прошлом не состоялось. В форме -гъай болгъай эди несколько усиленно представлен оттенок оптативности;

в) проспективное желание выражается формой -ажакъ болгъай эди: Сав болуп аякъгъа туражакъ болгъай эдинг (У. Мантаева) “Чтоб ты поправился и встал на ноги”. Тангала бизин булан ол да гележек болгъай эди (Ш. Альбериев) “Он тоже поехал бы завтра с нами”.

Названные формы могут осложняться вспомогательным глаголом тур-, эксплицирующим значение длительности, многократности в семантической структуре оптативности:

а) форма -а/-ып тура болгъай эди: Гьар заман алгъышлар тилей тура болгъай эдилер (пример заимствован у И. А. Керимова и А. Б. Ахмедова (с. 100) “Каждый раз просили бы благословения”;

б) -а/-ып тургъан болгъай эдим: Заман-заман юрюй тургъан болгъай эдинг (пример заимствован у И. А. Керимова и А. Б. Ахмедова, с.100) “Временами ходил бы ты”;

в) -а/-ып туражакъ болгъай эди: Ара бёлмей сёйлей туражакъ болгъай эдилер (И. Керимов) “Беспрерывно переговаривались бы”.

К названным формам мы хотим добавить ещё форму -а тургъай эди, которая указывает на длительное или многократное оптативное действие в плоскости настоящего: Китапгъа сама чачырамай тургъай эди (И. Ибрагьимов) “Хоть бы на книгу не побрызгали”.

Рассмотренный эмпирический материал говорит о том, что в системе форм желательного наклонения можно выделить два типа оптативной модальности: точечную, однократную и длительную, многократную. Оба типа оптативной модальности могут быть локализованы во времени в соответствии с выражаемыми ими темпоральными значениями.

Форма -гъай эди представлена в памятниках древнетюркской письменности, а также в некоторых современных тюркских языках, например, в казахском: Акберди еситкей етти “Услышал бы Акберди” (Юлдашев 1965, 209); ног.: Туьзеткей эди кагытынъды ол кабан “Исправил бы он, свинья, твою бумагу” (Гр.ног.яз., 248); татар.: Бу хэтле баю момлыкка булмагай иде “Как бы не было к беде такое богатство” (Совр.татар.лит.яз., 240).

В алтайском и тувинском языках -гай эди используется как форма сослагательного наклонения (Юлдашев 1965, 210).

Наряду с отмеченными формами в 1 и 2 лице употребляются и синтетические формы, образуемые аффиксами:

1-е л. ед. ч. -айым, -ейим, -йым, -йим, -юм
1-е л. мн. ч. -айыкъ, -ейик, -йыкъ, -йик, -юкъ, -юк
2-е л. ед. ч. -гъын, -гин, -гъун, -гюн
2-е л. ед. и мн. ч. -гъыр, -гир, -гъур, -гюр(лер)

Оттенки значений данных форм различны. Так, грамматические формы 1-го лица чаще всего выражают исполнимое желание: Политиканы гьакъында сёйлемежекге сёз берейик (М. Ягьияев) “Давайте-ка дадим слово, что не будем говорить о политике”. Мен бу хабарны радиодан берейим (З. Атаева) “Отдам-ка я этот рассказ в радио”; к.-балк. “Бир бирибизге темир багъана болайыкъ”, – дейди “Станем крепкой опорой друг другу”, – сказал он (Гр. к.-балк. яз., 268); татар. Мунчаны карамага чыгаым, булды булыр “Пойду, посмотрю баню, кажется, (она) уже готова” (Юсупов 1968, 208).

2-е лицо синтетических форм -гъын и -гъыр используется в современном кумыкском языке редко. Данная форма выражает волеизъявление – желание говорящего (оно может быть исполнимым, а может быть и нет). Чаще всего встречается в пожеланиях или, наоборот, в проклятиях, зложеланиях: Сен сакълагъын бизин балагьдан (М. Ягьияев) “Ты (аллах) обереги нас от горя”. Уьюнг йыгъылмагъыр, сен чи эргишисен (А. Салаватов) “Чтоб твой дом не свалился, ты же мужчина”. Анагъыз къувангъырлар, мен оьлюп, сиз къалгъырлар (М. Атабаев) “Чтобы мать ваша радовалась, я умер, а вы остались”. Насипли болгъур “Будь счастлив”. к.-балк. Муратынга жетмегин. “Чтобы ты не достиг своей цели” ног. Оьмиринъде бай коьзи коьрмей калгыр "Чтобы не было вовек у тебя мужа (Гр.ног.яз., 248). Значение пожелания является производным от значения желания, но более сложным по сравнению с ним. Пожелание есть адресованное слушающему изъявление желания добра, здоровья и т.п., причем, слушающий является одновременно бенефициантом пожелания и субъектом желаемой ситуации.

Нами зафиксирована и аналитическая конструкция от обсуждаемых оптативных форм, образуемая вспомогательным глаголом тур-: айтып турайым “давай-ка я буду говорить”, гелип турайыкъ “давайте-ка мы будем приходить”. В отличие от синтетической формы она выражает желание, которое длится определенный промежуток времени или повторяется неоднократно. Желание, обозначенное оптативной формой, имеет проспективную ориентацию.

Из синтетических форм оптативности наиболее употребительной в современном кумыкском языке является форма на -сана, -сене. Аффикс -сана, -сене употребляется во всех лицах, прибавляясь к основной форме глагола. В этой форме больше, чем в какой-либо, выражено значение желательности: Тилеймен, шо кюйню сокъсана (М. Ягьияев) “Прошу тебя, сыграй ту мелодию”. Уллубий, гертисин айтсана, биз большевиклер экенни тамазагъа неге айтмадынг (М. Ягьияев) “Уллубий, скажи-ка правду, почему ты не сказал почтенному старику, что мы большевики?” “Тайсана ари”, – деди къыз (Ш. Альбериев) “Уйди-ка подальше”, – сказала девушка".

Зафиксирована и аналитическая форма с аффиксом -сана: Шуну алдында олтуруп, таваны бура турсана, ашым гюймесин (Ш. Альбериев) “Сидя перед ним, поворачивай-ка сковородку, чтобы не подгорал хлеб”.

Кроме этих основных морфологических средств актуализации оптативного значения, отметим также синтаксические способы представления желаемого действия, желаемой ситуации в кумыкском языке. Это прежде всего частицы дагъы, да, хари, которые модифицируют значения оптативных высказываний, привнося в них дополнительные оттенки. Так, частица чы, сочетаясь с формулой -айыкъ, усиливает желание: Я, Нурутдин, тарыкъсыз эришивню къоюп, иш этейик чи (А. Къурбанов) “Эй, Нурутдин, давай оставим лишние разговоры и возьмемся за дело”. В еще большей степени усиливается оттенок желания, когда к оптативным формам присоединяются частицы дагъы, да, хари: Арив гёгюрчюнлер, айтыгъыз хари, сизин инсан тапгъанмы яда кёкден тюшгенмисиз? (А. Къурбанов) “Голуби прекрасные, скажите, пожалуйста, вас нашел человек или вы спустились с неба?” Рассматриваемые частицы могут присоединяться и к основной форме глагола: Нажабат, магъа токъта хари (А.Салаватов) “Нажабат, подожди-ка меня”. Айт да, анам, халкъ негер пашман (Акъгёзов) “Скажи-ка, мама, отчего люди так печальны?”

Грамматическая форма -са эди в качестве оптативной впервые в грамматических исследованиях по кумыкскому языку отмечена нами (Гаджиахмедов 1987, 73–74). Желаемую ситуацию она представляет в проспективной плоскости. Жанбике тангала бизге гелсе эди (Н. Батырмурзаев) “Пришла бы Жанбике завтра к нам”. Сен де тюшсе эдинг охума. “Ты тоже поступила бы учиться”.

Д. М. Хангишиев дополняет систему аналитических форм желательного наклонения формами -а буса эди, -гъан буса эди и -ажакъ буса эди (Хангишиев 1995, 122): ала буса эди “брал бы он”, алгъан буса эдинг “взял бы ты”, алжакъ буса эди “брал бы он”.

Наверное, безоговорочно причислять формы с показателем -са к оптативным было бы неверным. В таких высказываниях, как Эгер сен мени якъламагъан эдинг буса, магъа къыйын болажакъ эди (З. Атаева) “Если бы ты не поддержал меня, мне было бы трудно”. Биз бай болгъан бусакъ, бизге ол сёзню айтармы эди (Н. Батырмурзаев) “Если бы мы были богатые, разве он говорил бы нам это слово”. Юхугъа тоймагъан бусам ярай, геч ятгъан эдик (Н. Батырмурзаев) “Наверное, я не выспался, ночью лёг поздно” не приходится говорить об оптативной модальности. На наш взгляд, обсуждаемые аналитические формы с показателем -са выражают значение желательности в независимом (самостоятельном, несопряженном) употреблении. А в сопряженном употреблении они актуализируют “другие” значения, о которых будет сказано в последующем изложении.

В таких оговорках нуждаются и некоторые другие формы кумыкского оптатива. Так, форма -гъан болгъай эди в своём независимом употреблении выражает желаемое действие, а в придаточной части сложноподчиненного предложения данной формой выражается значение условия: Комиссия гелмегей болгъай эди, барын да оьзлер алажакъ эди. “Если бы не приезжала комиссия, они бы сами присвоили всё”.

Употребляясь в отрицательном статусе, форма -гъай реализует значение предостережения, боязни какого-либо действия, нежелательности его совершения. Гёрмегей болгъай эдим сени шулай гёргюнче (из песни) “Лучше я вообще не видел бы тебя, чем видеть таким”; татар. Бодайнын тамыры озелмэгэе, йолкынып чыкмагае “Как бы не повредить корень пшеницы, как бы его не выдернуть”.

Таким образом, желательное наклонение рассматривается нами как особый модальный тип высказывания, обладающий грамматическим значением желательности обозначаемой ситуации для говорящего и имеющий формальные свойства, отличающие его от других модальных типов предложения. Оптативное высказывание, подобно императивному, всегда выражает модальность, исходящую от говорящего, и по этому признаку должно быть отнесено к категории коммуникативной рамки высказывания, включающей повествовательные, вопросительные, императивные и оптативные предложения (Белошапкова 1977, 94–96). Таким образом, в кумыкском языке все предложения делятся по коммуникативному заданию на три функциональных типа: повествовательные, вопросительные и волеизъявительные. Последние делятся на императивные, целью которых является побудить кого-либо к совершению называемого в предложении действия, и оптативные, выражающие желание говорящего, чтобы имела место обозначенная ситуация. При таком подходе три основных значения – повествовательное, вопросительное и волеизъявительное – рассматриваются как выделенные на основании единого критерия – коммуникативной цели, а императив и оптатив предстают как два подтипа одного коммуникативного типа, что объясняется наличием сходства между ними в функционально-семантическом плане.

Условное наклонение

Основа исследуемого наклонения во всех тюркских языках, в которых оно представлено, имеет формообразовательный показатель -са. Формоизменение осуществляется личными аффиксами второго типа:

алсам “если я возьму” алсакъ “если мы возьмем”
алсанг “если ты возьмешь” алсагъыз “если вы возьмете”
алса “если он возьмет” алса (лар) “если они возьмут”.

Формы условного наклонения могут употребляться самостоятельно и в сопряжении с другими глагольными формами в составе условного периода. В своем самостоятельном употреблении форма условного наклонения обозначает пожелание, наставление, просьбу, предостережение. Неге, гьей, бу улангъа савгъат этсек (А.Салаватов) “А что если подарить этому парню”. Ол юртгъа заманында етишсе эди (И. Ибрагьимов) “Доехал бы он вовремя до села”. В значении желания эта форма зафиксирована в ряде письменных памятников тюркских языков (Кондратьев 1981, 90). В современных тюркских языках данное значение является периферийным в семантическом потенциале формы -са. Ср.: татар. Андагы матурлыкны курсен! “Видел бы ты такую красоту!”; якут. Хайдах эмэ къыскытын ыыттарыыт “Послали бы как нибудь свою дочь” (Гр.совр.як.яз., 325).

Приведенные примеры показывают, что, подобно тому как в изъявительном наклонении имеются модальные формы, значения которых выходят за пределы “изъявительности” как таковой, точно также и среди значений условного наклонения есть такие, которые не связаны с выражением условия в собственном смысле.

Однако функциональным назначением рассматриваемой формы в современных тюркских языках является ее сопряженное употребление в составе условного периода, указывая на синтаксическую и логическую зависимость аподозиса от протазиса. Поэтому рассмотрим строевые условия, при которых в пределах сложного предложения могут сочетаться две предикативные единицы с двумя модальными планами – реальным, выраженным индикативной формой глагола, и идеальным, представленным формой условного наклонения в придаточной части сложного предложения.

Главным в семантической сущности условного наклонения является выражение действия, которое могло бы стимулировать какое-либо другое действие, событие. Однако в своем сопряженном употреблении с другими грамматическими формами глагола кондициональные формы выражают различные коннотативные значения. В современном кумыкском языке предпосылка, обозначенная в условном периоде, может быть точечной (однократной, разовой) и длительной (многократной). Передаче длительных условных ситуаций способствует вспомогательный глагол тур-. Ср.: Баш табулса, бёрк табулур (поговорка) “Если будет голова, то папаха найдется”. Гьар заман бир затны айта тура буса, тынглавчу да ялкъа (И. Керимов) “Когда долго говорят об одном и тот же, собеседнику тоже надоедает”.

В кумыкском языке место придаточной части сложноподчиненного предложения, в которой находят свое выражение формы условного наклонения, не закреплено (см.: Гаджиахмедов 1984, 67–73). Придаточная часть обычно занимает препозитивное положение: Магъа бир зат болса, арт-артындан уьч керен атышарман (И. Керимов) “Если со мной что-нибудь случится, я выстрелю три раза подряд”. Нередки случаи его постпозиции: Бир де тамаша болмажакъ эдинг, сен ёлукъгъан бусанг шу балагьгъа (И. Керимов) “Ты бы нисколько не удивился, если сам столкнулся с таким горем”. Возможна и интерпозиция: Бираз дагъы да къарайыкъ, эгер хабар болмаса, башгъа ёл ойлашма тюшежек (А.Салаватов) “Подождем еще немного, если других вестей не будет, придется искать иной выход”.

Порядок расположения частей придаточного условного предложения связан с задачами актуального членения предложения: постпозитивно располагается часть с функцией ремы. Поскольку сообщение о следствии обычно коммуникативно более значимо, чем сообщение об условии, для условных предложений характерна главным образом постпозиция главной части. Интерпозитивная часть предложения носит вставочный характер: Революционерлер, сен билме сюе бусанг, оьзгелерден де артыкъ сююп бажара… (Ягьияев) “Революционеры, если ты хочешь знать, умеют любить больше других…”. В одном и том же предложении могут быть два условных периода. Один период занимает препозицию, а другой – постпозицию: Сен алгъа болмай бусанг, мен артгъа багъып гетемен, шу Динара болмаса (И. Ибрагьимов) “Если ты не отодвинешься подальше и если Динара не поддержит меня, то я опрокинусь”. Постпозитивный период носит вставочный характер.

Наиболее употребительной в системе кумыкского глагола условного наклонения является известная во многих тюркских языках форма -са. О количестве форм условного наклонения, а также о возможности выражения времени кондициональными формами глагола в тюркологии существуют разные мнения. Одни ученые считают, что рассматриваемая форма передает временные и модальные оттенки значения (Дмитриев 1948, 167; Кононов 1956, 243–244; Иванов 1969, 164; Совр.татар.яз., 240 и др.). Другая группа ученых считает, что форма -са в тюркских языках не выражает определенного грамматического времени (Коркина 293; Юсупов 1986, 252; Гузев 1990, 95 и др.). Исследование конкретных фактов современного кумыкского языка позволяет отдать предпочтение первой из них.

Оформляя придаточную часть сложного предложения, морфосема -са по своему временному значению оказывается во многом зависимой от глагольной формы главной части предложения. В зависимости от того, в сопряжении с какой формой глагола употреблена -са, гипотетическая ситуация может быть ориентирована как на плоскость будущего, так и на плоскость настоящего или прошедшего. Так, семантема “условие – следствие” может относиться к плоскости настоящего, если главная часть предложения оформлена императивом: Сюе бусанг, магъа бакъ, Сюймей бусанг, тыш къара (из песни) “Если ты меня любишь, смотри на меня, если не любишь, смотри в сторону”. В данном случае к сообщаемому относится магъа бакъ и тыш къара, а к пресуппозиции сюе бусанг и сюймей бусанг, поскольку условие представлено как существующий в данный момент факт (фактивный характер предложения). В придаточных предложениях условного периода рассматриваемая глагольная форма выражает реальное условие при постановке сказуемого главной части предложения в форме прошедшего длительного времени. При этом синтаксема “условие – следствие” обращена в плоскость прошедшего и осложнена оттенком многократного и длительного условия, при котором закономерно и регулярно совершалось другое действие как следствие: Ата-анасы не айтса, тынглавлу кюйде шону этип къоя эди (И. Ибрагьимов) “Он послушно выполнял то, что говорили ему отец и мать”. Бирев ону кепине тийсе, къызарып керпични йимик бола (З. Атаева) “Если его кто-то обижает, он краснеет, как кирпич”.

Синтетическая форма условного наклонения, употребляясь с формой настоящего-будущего времени индикатива, выражает экстратемпоральное действие как свойство данного предмета (субъекта) (а), а в сочетании с императивом – реальное условие, ориентированное в проспективную плоскость (б):

а) Ата-анасы не айтса, тынглавлу кюйде шону этип къоя эди (И. Ибрагьимов) “Он послушно выполнял все, что говорили ему отец и мать”. Гиччилер уллулагъа гьюрмет этелер: уллу гелсе, туралар (Аткъай) “Молодые уважают старших: когда старший заходит, они встают”;

б) Чакъ аязда чыкъ гелсе, сагъынгъаным билип къой (из песни) “Если в ясную ночь выпадет роса, знай, что я соскучился”; Агьмат сагъа не айтса, бир де ойлашмай этип къой “Что бы тебе не говорил Ахмед, не думая, выполняй”.

Потенциальное условие, отнесенное в проспективную плоскость, выражается формой -са, а его следствие – формами сослагательного наклонения или формами будущего категорического времени индикатива. Олар булай деп язса, сиз магъа инанар эдигиз (И. Ибрагьимов) “Если бы они написали так, вы бы мне поверили”. Ялгъан айтса, иши ачылажакъ (И. Ибрагьимов) “Если скажет неправду, его дело раскроется”. Ср.: татар. Римунт булмаса, бу йорт ишелеп бетэчэк “Если не будет сделан ремонт, то этот дом развалится” (Юсупов 1986, 253); алтай. Дьер алдыдан Эрлик чыкса, мени ундубай болушка кычыр “Если из-под земли выйдет Эрлик, не забудь меня, зови на помощь (Гаджиева 1973, 322); к.-балк. Биз сизге письмо джазсакъ, сиз бизге джууаб джазарсыз ”Если мы вам напишем письмо, вы напишете ответ" (Алиев 1972, 341).

Форма -са в тюркских языках употребляется также в придаточных сопоставительных предложениях, связанных с главным значением взаимной обусловленности, что формально выражается вопросительным местоимением в придаточной части и соотносительным словом в главной: Ким ишлесе, шо ашар (поговорка) “Кто работает, тот и ест”; Ашлыкъ болса, йырлар да болур (поговорка) “Если будет зерно, и песни будут”; к.-балк. Тююш тохтаса, батыр кёб болады (пословица) “Если драка прекращается, то героев становится больше”; татар. Сандугач сайравыннан туктаса, жей уртасы житте дип бел “Если соловей перестал петь, знай, что середина лета”.

Рассматриваемая кондициональная форма обозначает не только условие, имеющее проспективную ориентацию. Нереальное условие и гипотетически вытекающее из него нереализованное следствие, т.е. то, что могло бы быть при данных обстоятельствах, но чего на самом деле не было, выражается формой -са в определенных ситуациях речи и в сопряжении с формой прошедшего длительного времени. Грамматическое значение обсуждаемой формы в подобных случаях синонимично со значением формы -гъан буса: Охуп битсе, къатын алма сюе эди (Ш. Альбериев) “Если кончит учебу, он хотел жениться”. Текеран Насур ишинде хантав болса, Ирбайхан ону мысгъылламагъа гьап-гьазир эди (М. Абуков) “Если Насур в своей работе хоть чуть-чуть ошибется, Ирбайхан готов был высмеять его”; узб. У тирик булса, канчалар кувонар эди (Навоий) “Если бы он был жив, сколько бы людей радовалось” (Гаджиева 1973, 324); татар. Уракка чыксак, ойгэ кайтып жермес идек “Бывало, если приступали к жатве, домой уж не возвращались” (Юсупов 1986, 254).

Эта конструкция условного периода может репрезентировать обычные регулярные условные ситуации: Гьакъыллы адам авлия затланы сёйлесе, ошамай (У. Мантаева) “Когда умный человек говорит дурные вещи, это ему не подходит”; Яшлар учун аналар тёгеген къыйын гьакъында сёйленсе, шо мени гьаманда эсиме геле (Къ.Шамсутдинов) “Когда речь идет о том, сколько труда вкладывают матери в своих детей, я всегда вспоминаю это”; татар. Элех кар тошсэ, пар калых та сунарга китэтлэр ит "Раньше, как бывало, выпадет снег, все отправлялись на охоту (Юсупов 1986, 254).

Таким образом, форма -са в составе условного периода выражает условно-следственные отношения и противопоставляется форме -са да, в семантической сущности которой проявляется семема каузальности, т.е. возникает новая системообразующая семантическая связь – “причина – следствие”. Два представленных выше отношения между собой также обнаруживают внутренние связи: условно-следственная связь предполагает наличие альтернативы, выбора двух возможностей: гелсе, айтарман “если придет, скажу” – гелмесе, айтмасман “если не придет, не скажу”. Причинно-следственные конструкции с показателем -са да такой альтернативы не предполагают.

Аналитическая форма условного наклонения -гъан буса в сопряженном употреблении с настоящим-будущим временем кумыкского индикатива обозначает условие как обычное, закономерное, локализованное в плоскости прошедшего: Эгер уланыны йыры бузукъ тилде язылгъан буса, анасы ону охумай (Р.Гамзатов) “Если стихи сына написаны плохим языком, мать их не читает”. Ирреальное условие в плоскости прошедшего выражается рассматриваемой формой и в сочетании с императивом: “Бюрюшдюрген бусам, айып этмегиз”, – деди Хайрулла (Аткъай) “Если я помял, извините”, – сказал Хайрулла“. Ср. татар. Син китапны алган булсан, мин алмыйм ”Если ты взял книгу, то я не возьму ее“ (Совр.татар.яз., 243); узб. Агар мендан дустона маслахат олгани келган булсангиз, ростини айтинг ”Если вы пришли получить от меня дружеский совет, то говорите правду" (Кононов 1960, 415).

Гипотетическое условие, ориентированное в недавнее прошлое, выражается формой -ды буса в сочетании с финитной формой глагола в прошедшем категорическом времени: Битдинг буса, юрю (М. Ягьияев) “Если ты кончил, пойдем”; Тутдунг буса, къайда? (И. Ибрагьимов) “Если поймал, то где же?” Арзулум сёз берди буса – битди (Аткъай) “Если Арзулум дал слово, то всё, конец”. В приведенных примерах налицо семантема “гипотетическое условие – результат”.

Предположительное условие в недавнем прошлом может быть ориентировано на плоскость будущего: Сакинат Самадовна бойнуна алды буса, ону ою яшавгъа чыгъажакъ (З. Атаева) “Если Сакинат Самадовна взяла это на себя, ее мысли осуществятся”.

Кумыкскому языку свойственны еще аналитические формы условного наклонения, образованные при помощи вспомогательного глагола тур-. Всех их объединяет в одну семантическую группу аспектуальный оттенок длительного и многократного условия. Носителем аспектуального значения является вспомогательный глагол тур-. Так, аналитическая форма -ып турса выражает то же самое значение, что и синтетическая форма -са, только осложненное семантикой длительности и многократности: Къойчуланы шагьаргъа йиберип турсакъ, юртда ким ишлежек? (Ш. Альбериев) “Если всех чабанов отпускать в город, кто же будет работать в селе?” Агъач сала турмаса, от кюлге дёнегендир (Ш. Альбериев) “Если не класть дрова, огонь превращается в золу”.

Вспомогательный глагол тур- в сочетании с формами условного наклонения употребляется и в других тюркских языках, например, в башкирском (Гр.совр.башк.яз., 291), татарском (Совр.татар.яз., 241), карачаево-балкарском (Гр. к.-балк.яз., 261) и др.

Сложновербальная конструкция -ып тургъан буса выражает континуативно-итеративную гипотетическую ситуацию, ориентированную в ретроспективную плоскость: Шо гьакъыл ахырда сёнюп къалма да ярай эди, ону токътавсуз къаст этип азыкъландырып турмагъан буса (И. Ибрагьимов) “Та идея в конце концов могла бы погаснуть, если бы постоянно не напоминали о ней”. Къарай тургъан бусакъ, айрокъда, гёрежек эдик, бираз гьайсызлыкъ этдик (М. Ягьияев) “Если бы смотрели, конечно, увидели бы, мы поступили несколько невнимательно”. Дистинктивным признаком форм -ып тургъан буса и -гъан буса является обозначение континуативно-итеративного и точечного (разового) условий соответственно.

Аналитические формы условного наклонения -ажакъ буса и -ар буса относят к формам будущего времени (Дмитриев 1940, 125). Они выражают латентное условие с оттенком решимости, долженствования: Баражакъ бусанг, магъа да билдирерсен (З. Атаева) “Если решишься идти, мне тоже скажешь”; Гележек бусанг, кагъыз язып билдирерсен (И. Ибрагьимов) “Если решишь приезжать, сообщишь письмом”

Дистинктивным признаком двух форм проспективной плоскости является тот факт, что гипотетическая ситуация, репрезентируемая формой -ажакъ буса, является более категоричной нежели формой -ар буса. То же самое касается и аналитических форм -жакъ эди буса и -ар эди буса. Поскольку условие, обозначаемое рассматриваемыми формами, является потенциальным, оно может предполагать альтернативу.

А. А. Юлдашев считает форму -ар болса сходной с формой условного наклонения настоящего времени на -са (Юлдашев 1965, 243). В современном кумыкском языке эти две формы нельзя отождествлять. В семантическом потенциале формы -са не представлен оттенок решимости, тогда как семема решимости является узуальной для морфосемы -ар болса.

Интересным представляется семантические разграничения форм типа гележек буса и гелер буса в современном кумыкском языке: -ажакъ буса синонимична форме -а буса, а -ажакъ болса содержит в своей семантической сущности семему согласия, обещания, решимости (Хангишиев 1995, 125). На наш взгляд, это замечание Д. М. Хангишиева нуждается в дальнейшем развитии на конкретном фактическом материале изучаемого языка. Не осложнены ли перспективные кондициональные ситуации, актуализируемые формами -ажакъ буса и -ар буса, также оттенками решимости, согласия и обещания?

Условное наклонение при именном сказуемом представлено формой -са от служебного глагола -бол (буса): Алим бусанг, озокъда, оьзюнге чи тынч яшав табажакъсан (М. Абуков) “Если ты учёный, конечно, ты найдешь себе лёгкую жизнь”; башк. Ат якшы булhа, сыбырткы кэрэкмэй (погов.) “Если конь хорош, то кнут не нужен” (Гр. совр. башк. яз., 294).

В некоторых тюркских языках условное наклонение употребляется в сочетании с модальным словом экан (экен), выражая значение желания, стремления. Например, в узбекском языке: У ёзса экан “Ах, если бы он написал // хоть бы он написал” (Кононов 1948, 193). Кумыкскому языку такое использование форм условного наклонения не свойственно.

Таким образом, основой в структурно-семантической организации условного наклонения является грамматическая форма -са, выражающая различные кондициональные значения в зависимости от ситуации речи, а также тех форм, с которыми она сопряжена в составе условного периода.

Систему аналитических форм условного наклонения можно представить в следующей таблице:

-ажакъ буса -а/-ып туражакъ буса
-ар буса -а/-ып турар буса
-а буса -а/-ып тура буса
-гъан буса -а/-ып тургъан буса
-ды буса -а/-ып турду буса

Если рассматривать соотношение бивербальных и тернарных конструкций по вертикали, то в темпоральном континууме кумыкского кондиционалиса четко выделяются формы, выражающие условия в их кратности или длительности (т.е. континуативно-итеративные условия) – это правый ряд форм. Семантема континуативно-итеративного условия является маркированной: показателем континуативности-итеративности служит вспомогательный глагол тур-. Здесь исключение составляют формы -а буса и -а/-ып тура буса, расположенные в центре системы условных отношений и связывающие граммему “условие” только с семемой длительности и кратности.

В предложенной выше таблице можно проследить и четкую градацию условных действий: прошедшее – прошедшее в настоящем – настоящее-будущее – будущее (две формы). При этом следует отметить переходные формы. Прошедшее перфективное кондиционалиса, представляя результат ретроспективного условия в настоящем, является переходной от прошедшего к настоящему. Форма -а буса, представляя условие в настоящем, но имеющее проспективную ориентацию, выступает в качестве переходной от настоящего к будущему (о категории времени в косвенных наклонениях см.: Гаджиахмедов 1991,120–127).

Все формы объединяются в единую систему форм грамматическим значением “условия”.

Сослагательное наклонение

Предпринятая нами попытка разграничить в системе модальных форм кумыкского глагола условное и сослагательное наклонения (Гаджиахмедов 1987, 63–71; 1984, 57–62; 1990, 58–63, 1991, 120–127) оправдывает себя (Хангишиев 1995, 125–129). В этом параграфе рассматривается функциональное предназначение исследуемого наклонения, его коммуникативные возможности, а также системные связи между семантемами.

Исследуемое наклонение имеется в большинстве тюркских языков, хотя не всегда включается в систему глагольных форм наклонений в описательных грамматиках конкретных тюркских языков.

Принцип образования форм сослагательного наклонения довольно прост и является общим для всех тюркских языков: комбинируются средства выражения будущего и прошедшего времени, вследствие чего форма сослагательного наклонения обычно получает наименование будущего в прошедшем (Дмитриев 1940,117 ; Щербак 1981, 68 и т. д.). Исследуемое наклонение в кумыкском языке представлено финитными сложновербальными морфологическими формами, в структурной организации которых важную роль играют служебные глаголы эди и буса. При спряжении аффиксы лица и числа на общих основаниях принимают лишь замыкающие компоненты служебных глаголов:

алар эдим “я бы взял” алар эдик “мы бы взяли”
алар эдинг “ты бы взял” алар эдигиз “вы бы взяли”
алар эди “он бы взял” алар эди(лер) “они бы взяли”

Под сослагательным наклонением нами понимается группа сложновербальных конструкций, выражающих главным образом ирреальное действие как предположение или суждение говорящего о его вероятности при определенном условии (Гр. совр. башк. яз., 294). Безусловно, основным в семантической сущности конъюктива является гипотетичность репрезентируемого глагольной основой действия. Однако сама гипотетичность пропускается через сознание говорящего или субъекта действия, через его волю, чувства, знания, желания, возможности, стремления и т. п. Каждая из этих граммем дополняет категориальное значение гипотетичности специфическим семантическим оттенком. Так, например, “воля + гипотетичность” формируют коннотативный оттенок убежденности говорящего в том, что потенциальное действие осуществилось бы в прошлом: Хыйлы ойлашып, къарт: “Къычырып алар эдим!” – деди (Ш. Альбериев) “После долгого раздумья старик сказал: ”Я бы криком взял“; ”чувство + возможность“ образует субъективную семантику, которая обусловлена желанием говорящего, выраженным эксплицитно: Сиз де гелгенни сюер эдим ”Я бы хотел, чтобы и вы пришли".

Возникновение значения сослагательности путем переосмысления будущего в прошедшем – явление, широко распространенное и за пределами тюркских языков, например, в английском языке (Иванова и др., 69). Сопоставление материалов других языков также свидетельствует о том, что такое переосмысление принадлежит к довольно распространенным типологическим фреквенталиям.

Наиболее употребительным в морфологической системе сослагательного наклонения являются известные во многих тюркских языках сложновербальные конструкции -ар эди и -ажакъ эди. По мнению И.А. Керимова, формой -ар эди в кумыкском языке обозначаются действия, которые при известных условиях могли бы быть совершены в прошлом, но фактически не осуществились (Керимов 1967, 21). Подобная точка зрения существует и во многих тюркских языках. Однако отмеченное значение не единственное в функционально-семантической сущности -ар эди. Судя по материалу современного кумыкского языка, рассматриваемые грамматические формы, сопряженные с формами условного наклонения или в своем самостоятельном использовании, обозначают действия, выходящие за рамки указанного значения, во всяком случае, они репрезентируют действия отнюдь не относящиеся к плоскости прошедшего. Например: Мени ёлгъа салсагъыз, мен гетер эдим (Р. Расулов) “Если бы вы меня проводили, я бы ушел”; Ёлдаш гьисапда магъа аркъа таягъанынгны сюер эдим (Ш. Альбериев) “Я бы хотел, чтобы ты как друг опирался на меня”.

Будучи несопряженной с другими глагольными формами, -ар эди обозначает прошедшее континуативное и итеративное действие: Бу шагьар бир ишинде Гелбахгъа, Эндирейге таяныр эди. Муну адамы шонча багъатур, игит эди чи, эгер де къапусуну алдында юз гиши буса, минг гиши гелсе де, токътар эди (Анжинаме) “Этот город во всех своих делах опирался на Гелбаха, Эндирея. Люди этого города настолько были сильны и мужественны, что если перед воротами стояло сто человек, они могли бы остановить, если пришли даже тысяча человек”. Къазандан къайтгъан сонг Зайналабитни ичеген кюю болагъан эди. Тек бир де янгыз ичмес эди. Бир табун оьзюню тенглилери булан ичер эди (Аткъай) “После того, как вернулся из Казани, бывало, что Зайнулабит пил. Но он никогда не пил один. Он пил со своими ровесниками”. Материалом современного кумыкского языка подтверждается мысль о том, что “значение сослагательности тесно связано со значением обычности и возникает из последнего. Здесь сослагательное наклонение как бы сосуществует со значением обычности” (Иванов 1969, 146).

Континуативность и итеративность рассматриваемой грамматической формы объясняются тем, что причастие -ар выражает длительность, обычность, постоянство, привычки, желания, стремление к совершению данного действия (Баскаков 1952, 426). Для кумыкского языка характерен и оттенок желания, стремления субъекта к совершению данного действия: Мен ону ягъына буссагьат гетер эдим, – деди ол (И. Керимов) “Я бы к нему хоть сейчас уехал”, – сказал он.

Как легко заметить из приведенных примеров (типичных и для других тюркских языков), действие, обозначаемое грамматической формой -ар эди, рассматривается с точки зрения гипотетичности; время же, когда оно происходит, равно как и степень его гипотетичности, уточняется, когда это нужно, лингвистическим контекстом или экстралингвистической ситуацией речи, а не самой формой (Юлдашев 1965, 251–252). В отрыве от лингвистического контекста или ситуации речи выражаемое формой -ар эди действие локализации во времени не поддается.

Обсуждаемые грамматические формы могут актуализировать контрфактический суппозитив (Сильницкий, 105), т.е. нереальное условие и гипотетически вытекающее из него нереализованное следствие (то, что могло бы быть при данных обстоятельствах, но чего на самом деле не было. Данное значение реализуется преимущественно в сложносочиненных и сложноподчиненных предложениях: Мен огъар юрегимдеги бары да затны айтажакъ эдим, тек адамлар баргъа къоюп къойдум (З. Атаева) “Я бы ему сказал все, что есть в сердце, но не сказал, потому что были люди”. Агъачлыкъдан биз тез чыгъажакъ эдик, эгер де янгур явмагъан буса (И. Ибрагьимов) “Мы быстро вышли бы из лесу, если бы не было дождя”.

Опосредствованный характер когнитивной мотивированности проявляется здесь в том, что реализация/нереализация первой части предложения ставится дейктическим субъектом речи в зависимость от некоторого предварительного условия, обозначаемого во второй части предложения. При этом одновременно имеют выражение две “параллельные”, антонимично совмещенные опосредствованные мотивированности: а) непосредственно выражаемая виртуальная обусловленность действия-следствия потенциальным (т.е. оцениваемым субъектом речи как потенциально возможное в данной ситуации) обусловливающим действием и б) имплицируемая дефинитивная обусловленность нереализованности данного следствия нереализованностью соответствующего условия. Приведенное выше предложение имплицирует свою контрадикторную антитезу: “были люди, и поэтому я не сказал”. Контрфактическое суппозитивное значение является основным в семантической сущности таких форм, как -гъан буса в его сопряженном употреблении. В предложении Амма арба гелген буса, уьюне арымай сама барар эдилер (М. Хангишиев) “Если бы подошла арба, они бы добрались домой не очень уставшие” рассматриваемая форма суппозитива отображает противоречивую исходную ситуацию, характеризуемую наличием двух “антагонических” тенденций: поскольку действие относится к ретроспективной плоскости и условие противоречит существующим фактам, то и следствие мыслится как ирреальное. Говорящий заведомо знает, что условие не соответствует действительным фактам, а пресуппозиция заключена в протазисе и имеет смысл обратный тому, о чем говорится: возникает представление о некоей ирреальной ситуации, например, арба гелген буса…, являющейся антиситуацией по отношению к реальному положению вещей, т.е. арба гелмеген. На наш взгляд, индикатором указанных семантических оттенков является сама форма сослагательного наклонения. Это подтверждает и тест на сопряженное употребление -гъан буса с другими грамматическими формами глагола.

Из указанной двуплановости контрфактического суппозитива вытекает, что любая конструкция в данном наклонении логически имплицирует антонимичное предложение с придаточным причины в индикативе. Ср.: Арба гелген буса, уьюне арымай сама барар эдилер и Ол уьюне арып гелди, неге тюгюл арба гелмеген эди “Он пришел домой уставший, потому что не было арбы”.

Характеризуя семантику грамматической формы -ажакъ эди в системе изъявительного наклонения, И.А.Керимов указывает, что неопределенный имперфект 2 выражает действие, которое при известных условиях должно было бы быть совершено в прошлом. Далее он отмечает, что эта форма отличается от -ар эди своей категоричностью. Она не предполагает как имперфект 1, а категорически утверждает осуществление действия в прошедшем времени при определенных условиях (Керимов 1967, 22–23). Подобное определение следует признать неполным. Прежде всего бросается в глаза признак нереализованности обозначаемого рассматриваемой формой ретроспективного действия, и потому семантема может быть охарактеризована как кондициональная нереализованная. Например: Сени къуллугъунгну мен баягъонокъ да кютежек эдим, заман болмай къалып тура (У. Мантаева) “Я бы твое поручение давно выполнил, времени не хватает”. Кроме того, при более тщательном анализе выясняется, что ажакъ эди может обозначать не только гипотетическое действие в плоскости прошедшего, но и предположение о возможности или невозможности действия при наличии условного предположения в будущем. И это значение встречается относительно чаще, чем предыдущее. Например, Баягъонокъ да гетежек эдик, минме зат тюшмей (И.Ибрагимов) “Давным давно уехали бы, транспорта нет”. Кроме того, при более тщательном анализе выясняется, что -ажакъ эди может обозначать не только гипотетическое действие в плоскости прошедшего, но и предположение о возможности или невозможности действия при наличии условного предположения в будущем. И это значение встречается относительно чаще, чем предыдущее. Например: Сиз шонда турмагъа болсагъыз, элтежек эдим (А. Къадыров) “Если бы вы могли жить там, я бы отвез”; Ол сизин Аполлонну гёрсе, ону портретин этежек эди (Р.Расулов) “Если бы он увидел Вашего Аполлона, он бы сделал его портрет”. Но здесь важно и другое – контрфактические смыслы, выражаемые данными предложениями. Так, в последнем предложении выражена конъюкция: а) достаточного условия (“его встреча с Аполлоном имело бы следствием нарисованный им портрет”) и б) необходимого условия реализации действия главного предложения (“ то, что он не увидел Аполлона, является следствием отсутствия его портрета”).

Мы не можем согласиться с А. А. Юлдашевым, который в “самостоятельном” употреблении формы -ажакъ эди видит долженствовательное значение, сводящееся к констатации того, что обозначаемое действие в прошлом подлежало выполнению, как долг: Агазаль алтын медаль алажакъ эди (А. Абульгасан) “Агазал должен был получить золотую медаль” (Юлдашев 1965, 264). В приведенном примере рассматриваемая глагольная форма выражает уверенность говорящего в том, что ирреальное гипотетическое действие неизбежно имело бы место в прошлом, и предложение следует перевести как “Агазал получил бы золотую медаль”.

В системе сослагательного наклонения кумыкского глагола наряду с бивербальными формами, имеющими точечно-однократное аспектное содержание, представлены и сложновербальные конструкции континуативно-итеративного аспекта: это -а/-ып турар эди и -а/-ып туражакъ эди. Вспомогательный глагол тур- придает данным формам только аспектуальное содержание. Мен сени йимик къыдырып турмажакъ эдим “Я бы как ты все время не гулял”. Булай болагъанны билген бусам, эсинге сала туражакъ эдим (Ш. Альбериев) “Если бы я знал, что так получится, я бы раз в неделю напоминал бы об этом тебе”. Сложновербальные конструкции континуативно-итеративного аспекта являются малоупотребительными.

Форма желательного наклонения -са эди, будучи сопряженной с формами -ар эди и ажакъ эди, вступает в совершенно иные системные отношения, чем форма -гъан буса. Доказательством тому могут служить эксперименты – трансформации замены, которым подвергаются предложения с гипотетическим периодом. Так, форма -гъан буса может сопровождаться условным союзом в придаточной части предложения: Гелген бусанг, гёрер эдинг//Эгер гелген бусанг, гёрер эдинг “если бы ты пришел, ты бы увидел”, а форма -са эди- не может: Билсе эдинг гьалымны, йылар эдинг олтуруп (из песни) “Знал бы ты моё положение, ты сидел бы и плакал”. Данный эксперимент свидетельствует о том, что условность является важным семантическим признаком формы -гъан буса, тогда как этот семантический признак нельзя считать сущностным свойством формы -са эди.

По мнению А. А.Юлдашева, в кумыкском языке форма -а эди употребляется как показатель сослагательного наклонения и выражает типичное действие в виде воспоминания (Юлдашев 1965, 264–265). Семантический потенциал данной формы довольно подробно охарактеризован в специальных исследованиях автора этих строк (Гаджиахмедов 1981, 62–68; 1987, 49–52), и нет сомнения в том, что основным в его семантической сущности является обозначение длительного действия в плоскости прошедшего. Исследуемая форма, безусловно, является формой индикатива. Подтвердим сказанное примерами: Соравлар бере эдилер, къайтарып айтмакъны тилей эдилер (М. Хангишиев) “Задавали вопросы, просили повторять сказанное”. Яш заманларыбызда биз иш этип денгизге киринме геле эдик (М. Хангишиев) “В молодости мы специально ходили на море купаться”.

Как уже отмечалось, временная характеристика потенциального действия относится к признакам, которые следует учитывать при определении функционально-семантической сущности сослагательного наклонения. От временной ориентации потенциального действия зависит степень вероятности осуществления действия сопутствующего. Так, например, при отнесении обусловливающего действия к сфере будущего имеется большая степень вероятности его реализации: Бизге савут берсе, бек тизив болажакъ эди (М. Ягьияев) “Если бы нам давали оружие, было бы прекрасно”. При отнесении же действия к прошлому вероятность его выполнения равняется нулю: Шо вакътиде сени булан мен болгъан бусам, дюньяда инг насипли адам мен болур эдим (А. Къурбанов) “Если бы в это время я был с тобой, я бы стал самым счастливым человеком на земле”.

Рассматриваемые конструкции характеризуются следующими двумя особенностями, существенными для понимания их темпоральной структуры: а) действие придаточной части обусловливает действие главной части, и, таким образом, предшествует ему; б) дейктический субъект речи располагает достоверной информацией о контрадикторной реализованности или нереализованности действия-условия.

К числу основных дифференциальных признаков, по которым различаются типы речевых ситуаций в сфере функционирования сослагательного наклонения, относится и характер взаимозависимости действий. Исходя из этого, формы сослагательного наклонения характеризуются либо как обусловливающие, либо как обусловленные, объективная возможность реализации которых, с одной стороны, зависит от определенных обстоятельств, а с другой, – способствует осуществлению другого действия. Учет характера взаимозависимости действий является важным сущностным признаком сферы функционирования сослагательного наклонения, так как потенциальное действие реализуется главным образом в различных структурных типах сложноподчиненных предложений, в их сопряженном употреблении с другими глагольными формами. Два типа действия – обусловленное и обусловливающее – могут выражаться разными наклонениями глагола или разными формами сослагательного наклонения в различных частях сложного предложения. В сложноподчиненных предложениях с формой сослагательного наклонения аподозис выражает диктум – сообщение о самом факте, тогда как протазис обозначает модус, то есть отношение говорящего к сообщению (его значение, субъективное отношение и т. д.). Чаще всего в таких случаях передается потенциальность, субъективная модальность, которые выражаются в аподозисе глаголом диктума, а в протазисе – глаголом модуса. Например: Гелген буса, айтар эдим (З. Атаева) “Если бы он пришел, я бы сказал”. Здесь субъективная модальность закономерно выражается дважды. Однако это не формальное приспособление наклонения глагола протазиса к лексеме глагола аподозиса, а согласование двух элементов, способных самостоятельно выражать близкие значения (как, например, двоякое выражение множественности в сочетаниях типа “многие студенты”).

Говоря о формах сослагательного наклонения как средствах выражения контрфактического условия в современном кумыкском языке, следует упомянуть еще одну сложновербальную форму – -гъан буса эди, которая в самостоятельном употреблении выражает оттенок желания, совета, а в сопряженном употреблении с другими формами конъюнктива репрезентирует потенциальные причинно-следственные отношения: Сен де бизин булан гелген буса эдинг, юртгъа тез къайтажакъ эдик (З. Атаева) “Если бы и ты пришел с нами, мы бы раньше вернулись в село”. Обусловливающее потенциальное действие выражено придаточной частью предложения – формой -гъан буса эди, обусловленное ирреальное действие – главной частью предложения – формой -ажакъ эди.

Сложновербальную форму -гъан буса следует рассматривать в системе условного наклонения, поскольку основным в семантической сущности данной формы является условие совершения действия, обозначенного в главной части сложноподчиненного предложения, однако данная форма может реализовать и сему физической или объективной возможности действия: Сен ону бетине айтгъан бусанг (И. Керимов) “Сказал бы ты ему прямо в лицо”. Действие, представленное формой -гъан буса, мыслится как уже невозможное, поскольку приурочено в воображении говорящего к прошедшему. То же самое значение, только более давнее во временном плане, выражается формой -гъан буса эди в составе контрфактивного периода: Заманында чыкъгъан эдик буса, тез етишер эдик (З. Атаева) “Если бы мы вышли вовремя, пришли бы раньше”. Данное предложение также имплицирует контрадикторную антитезу: “на самом деле мы вышли не вовремя, и поэтому пришли поздно”.

Формы сослагательного наклонения употребляются в сочетании с модификаторами способов глагольного действия: уруп йиберер эдим “я бы взял да ударил”, айтып къояр эдим “я бы взял да сказал”, сёйлеп къарар эдим “я бы попробовал поговорить”, салма урунгъан бусанг “если бы ты попытался поставить” и др. Репрезентация способов глагольного действия предстает как второстепенная функционально-семантическая особенность сослагательного наклонения. Главным с функционально-коммуникативной точки зрения даже в таких случаях, когда репрезентируется способ действия, является категориальное значение сослагательности, обеспечивающее передачу разнообразных ирреальных, реже – реальных связей.

Во всех тюркских языках, в которых выделяется сослагательное наклонение, конъюнктив используется главным образом в контрфактических периодах, выражая нереальное условие и гипотетически вытекающее из него нереализованное следствие. Ср.: башк. Осоп барып курер инем йэнем кюбэлэк тюгел (фольк.) “Полетел бы, посмотрел бы, да душа моя не бабочка” (Гр. совр. башк. яз., 295); якут. Ганна йиэм короллоро буоллар…тоно эрэ соголлор этэ! “Если бы Ганна и мать увидели это, как бы они удивились!” (Коркина, 362); тат. Елар идек, эле кюздэн яшемез дэ кимпэгэн “Мы бы плакали, (но) у нас даже не высохли слёзы” (Юлдашев 1965, 257); кирг. Мен келер элем, бирок уйдогюлор жибербейт “Я бы пришел, да домочадцы не отпускают”; тофал. Мени ытпаса, мен барбас иик мен “Если б меня не послали, я бы не пошел”; к.-балк. Жаумаса, барлыкъ эдик тюнене “Если бы не пошел дождь (снег), то мы поехали бы вчера”; хак. Хана алтын хазып, сыхпаан ползам, ам даа анда одырчатхан поларчыхпын “Если бы я не выбралась, сделав подкоп под стеной, то и сейчас сидела бы там” (Гр.хак. яз., 196) и т. п.

И в других тюркских языках можно обнаружить несопряженное, самостоятельное употребление форм сослагательного наклонения. Ср.: к.-балк. Айхай, заманында билсенг а… “Эх, если бы мы узнали вовремя…” (Гр. к.-балк. яз., 265); татар. Кайтып колхоз тозер идем “Я бы вернулся, организовал бы колхоз” (Юлдашев 1965, 254); тофал. Мендэн оске кум та бербес иик “Кроме меня никто не дал бы” (Рассадин, 231); башк. Белки дэрэжэ лэ кютэрелер ине “Быть может, повысился бы и престиж” (Юлдашев 1965, 254); якут. Эн онно барсыанэтэ дуо? “Ты бы поехал (с ними) туда?” (Гр. совр. як. лит. яз., 338) и т. п. В своем самостоятельном использовании форма сослагательного наклонения также выражает субъективное отношение говорящего к тому, о чем он сообщает, о чем судит, что оценивает (Юлдашев 1985, 253).

Итак, на основании изложенного можно сделать следующие выводы:

Сослагательное наклонение в кумыкском языке обладает достаточно рельефными морфологическими признаками для того, чтобы его можно было считать особой морфологической формой выражения модальности.

Как и в других тюркских языках, оно представляет собой сложновербальные формы глагола, образующиеся посредством формантов, общих для изъявительного наклонения.

Посредством сослагательного наклонения субъект речи получает возможность не только отображать реальные факты, но также говорить о событиях предполагаемых, маловероятных и даже заведомо не могущих иметь места. Эта уникальная особенность психики человека определяет его способность предвидения, фантазирования, мифотворчеста, выдвижения новых гипотез, изобретения опережающих научных понятий, формулировка которых порой на многие годы предвосхищает их эмпирическое подтверждение (или опровержение) (Сильницкий, 109).

Важной функциональной особенностью данного наклонения является два типа использования в тюркской речи: самостоятельное и сопряженное. При самостоятельном использовании реализуются различные субъективные отношения говорящего, связанные с его желаниями, предположениями. При сопряженном использовании наклонение “нереализованных возможностей” отображает противоречивую исходную ситуацию, характеризуемую наличием гипотетического условия, то есть выражает нереальное условие и гипотетически вытекающее из него нереализованное следствие.

К основным дифференциальным признакам, по которым различают типы речевых ситуаций в сфере функционирования сослагательного наклонения, относятся следующие: а) модальные характеристики действий; б) характер взаимозависимости действий; в) взаимодействие модальных и аспектуальных признаков действий.

Наиболее сложной семантической структурой обладает во всех тюркских языках контрфактический суппозитив во всей системе наклонения. Двуплановость контрфактического суппозитива определяет своеобразие выражаемого им темпорального соотношения действий придаточного и главного частей сложноподчиненного предложения.

Уступительное наклонение

Уступительная модальность не нашла своего должного решения в глагольной системе тюркских языков. Ей не отведено место и в обобщающем исследовании А.М.Щербака, посвященном сравнительному исследованию тюркского глагола (Щербак 1981, 41–45). Современные грамматики также обходят уступительное наклонение глагола во многих тюркских языках, в том числе и в кумыкском. Тем не менее мы считаем возможным говорить об уступительном наклонении в кумыкском языке как самостоятельной грамматической форме глагольной модальности, поскольку оно имеет свои оформившиеся морфологические показатели, которые служат для выражения определенных, закрепившихся за ними модальных значений (см.: Гаджиахмедов 1987, 76–78; 1987б, 8–13). Исследуемое наклонение глагола в кумыкском языке формально представляет собою морфосему глагола в условном наклонении, соединенную с элементом да. Этот элемент называют частицей. Как частица она закреплена на определенном месте: занимает постпозицию после финитной формы глагола. Таким образом, форму уступительного наклонения в отличие от других наклонений формирует не просто та или иная чистая глагольная основа, а сочетание основы с частицей да. В этом заключается, на наш взгляд, еще одно проявление аналитизма кумыкского глагола.

Вот как выглядит парадигма спряжения одной из наиболее употребительных грамматических форм уступительного наклонения в кумыкском языке:

гелсем де “хотя я приду” гелсек де “хотя мы и придем”
гелсенг де “хотя ты и придешь” гелсегиз де “хотя вы и придете”
гелсе де “хотя он и придет” гелсе де “хотя они и придут”

В современном кумыкском языке нередко встречаются и аналитические формы уступительного наклонения, образованные с помощью “недостаточного” глагола эди, а также вспомогательных глаголов буса (болса) и тур-. Это обычно те же формы условного или сослагательного наклонения, только осложненные модальным значением уступительности:

а) форма -ды буса да: Ятгъан еринден хозгъалма къарады буса да, ол турма болмады (Аткъай) “Хотя он и попытался подняться с постели, но не смог”. Тойда тамадалыкъны къойду буса да, шогъар гьеч ичим бушмай (Аткъай) “Хотя он и оставил на свадьбах тамадынство, это меня нисколько не расстраивает”;

б) форма на -гъан буса да: Шолай болгъан буса да, о кёп теренге гетме кюй ёкъ (И. Керимов) “Если даже так и случилось, так глубоко, наверное, не зашло”. Губденлилер бу хабарны нечесе гезиклер эшитген буса да, гьали де кюлеп йибердилер (А.Абу-Бакар) “Хотя губденцы не раз слышали эту историю, и теперь они еще раз засмеялись”;

в) форма -а/-ып турса да: Къачайым деп атылып турсам да, хуржунларым гёрюнмей (Къ.Шамсутдинов) “Хотя я и поднялся, чтобы убежать, но переметных сумок не было видно”. Гелир деп сав гюн къарап турсам да, гелмеди (З. Атаева) “Хотя я целый день ждал в надежде, что он придет, он не пришел”;

г) форма на -а/-ып тургъан буса да: Гьали болгъунча янгылыш этип тургъан бусакъ да, энни тюзелтме герекбиз чи (Аткъай) “Хотя до сих пор мы и ошибались, теперь же надо поправить положение”. Сен ону уьстюне бара тургъан бусанг да, ондан сагъа пайда тиймежек эди (К. Абуков) “Сколько бы ты не ходил к нему, ты бы от этого все равно пользу не получил”;

д) форма на -а/-ып тура буса да: Къаш къаралып геле тура буса да, Хадижат Магьачны арекденокъ таныды (И. Керимов) “Хотя и наступали сумерки, Хадижат издалека узнала Махача”. Гелеген машин гёрюнмей тура буса да, ону авазы яяв барагъан яшланы кепин хошландырды (З. Атаева) “Хотя машины и не видно было, тем не менее ее звук обрадовал ребят, идущих пешком”;

е) форма на -ажакъ буса да: Эгер сени булан гетежек буса да, юрегиндеги шо тююн чечилип битмежек (А. Къурбанов) “Хотя он и решит поехать с тобой, все равно камень с души не спадет”. Огъар къаршы сёйлежек буса да, жыйында Осман Вагьитни якълады (Къ. Шамсутдинов) “Хотя он и думал выступить против него, на собрании Осман оказался на стороне Вагида”;

ж) форма -ар буса да: Тангала эртен тез гетер бусам да, ахшам геч къайтар бусам да, мен сагъа билдирермен (А. Къурбанов) “Если я решу поехать завтра рано утром или поздно вечером, все равно я сообщу тебе”;

з) -а/-ып туражакъ буса да: Энниден сонг ишлеп туражакъ буса да, мен огъан инанмайман (И. Ибрагьимов) “Хотя он и решил дальше работать, я все равно ему не верю”;

и) -а/-ып турар буса да: Ишлеп турар бусам да, ятып турар бусам да, кимге не авара (И. Ибрагьимов) “Буду ли я работать или просто лежать, кому какое дело”;

к) форма -а/ып буса да: Ит адамгъа оьзю оьлюп къала буса да, кёмек эте туруп гелген жан (К. Абуков) “Собака – животное, которое всегда помогало человеку, хотя сама и умирала”. Гьужумчулагъа ошамай бусам да, иитни ювугъу тюгюлмен (М. Абуков) “Хотя я и не похож на налетчиков, я не друг собаки”;

л) -ма тура буса да: Тереклер чечек ачма тура буса да, язбашыбыз салкъын (У. Мантаева) “Несмотря на то, что деревья вот-вот зацветут, весна холодная”.

Грамматические формы уступительного наклонения не употребляются в независимой позиции. Они функционируют только в составе сложного предложения, главным образом в составе уступительного периода, вступая в различные закономерные связи и отношения с глагольными формами индикатива и императива. В таком своем сопряженном употреблении формы уступительного наклонения выражают отношения обратной стимулирующей обусловленности (Кононов 1960, 415–416): глагольная форма в данном наклонении сообщает факт, вопреки которому совершается действие, обозначенное аподозисом: Сен нечакъы сарнасанг да, мени кепиме гелмей (А. Къурбанов) “Сколько бы ты ни пел, все равно мне не нравится”. Айтма къарасанг да, болмадынг (А.Салаватов) “Хотя ты и попытался сказать, не смог”.

В современном кумыкском языке отношение обратной стимулирующей обусловленности, обозначенное в уступительном периоде, может быть точечным (однократным, разовым) или континуативно-итеративным (многократным, длительным). Семантика континуативно-итеративной уступки обозначается аналитическими формами, образованными при помощи вспомогательного глагола тур-. Ср.: Сен тувра магъа табулмасанг да, бизин колхозгъа кёп табулгъан адамсан (Аткъай) “Хотя ты лично мне и не помогал, колхозу нашему много помог”. Гьали болгъунча янгылыш этип тургъан бусакъ да, энни тюзелтме герекбиз чи (Аткъай) “Если даже мы до сих пор ошибались, теперь-то должны поправить положение”.

Грамматические формы уступительного наклонения имеют обычно фиксированное место в предложении: они употребляются в протазисе сложноподчиненных предложений, занимая препозитивное положение по отношению к глагольным формам аподозиса: Яшлар англаса да, бизин коллектив англамады (Аткъай) “Хотя ребята и поняли, но коллектив наш не понял”. Однако возможно и постпозитивное расположение протазиса с уступительной формой глагола: в приведенном выше предложении возможна контаминация: Бизин коллектив англамады, яшлар англаса да “Наш коллектив не понял, хотя дети поняли”.

Порядок расположения частей уступительного предложения связан с задачами актуального членения: постпозитивно располагается часть с функцией ремы. Поскольку сообщение о следствии обычно коммуникативно более значимо, нежели сообщение о факте, вопреки которому совершается действие, обозначенное в аподозисе, для уступительных предложений характерна, в первую очередь, постпозиция главной части.

Предложения, содержащие глагол в уступительном наклонении, являются по общей семантике противительными. Поэтому перед главной частью возможны противительные союзы тек, амма “но, однако”. Если даже противительного союза в предложении нет, включение его в состав сложноподчиненного предложения не влияет на семантическую сущность сложного предложения. Ср.: Сен къойсанг да, биз къоймасбыз (А. Къурбанов) “Если даже ты оставишь, мы не оставим”. Сен къойсанг да, амма биз къоймасбыз “Если даже ты оставишь, однако мы не оставим”.

Употребление глагольных форм в аподозисе ограничено: главная часть не может содержать глагола в форме сослагательного наклонения, а форма желательного наклонения используется реже, например: Гёрмесем де, айтайым (Аткъай) “Хотя я сам и не видел, но скажу”.

Усилительно-уступительное значение выражается сочетанием “относительное местоимение + уступительная форма глагола”. При этом возникают обстоятельственные отношения: Сен нечакъы сарнасанг да, мени кепиме гелмей (А. Къурбанов) “Сколько бы ты ни пел, все равно мне не нравится”. Сутур адам негер къараса да, ашны яда емишни гёре (М. Абуков) “Куда бы ни смотрел алчный человек, всюду он видит хлеб или фрукты”.

Как отмечалось выше, наиболее употребительной формой уступительного наклонения является морфосема -са да. Данная морфосема в сопряженном употреблении с другими глагольными формами выступает как универсальная форма уступительного наклонения. В зависимости от глагольной формы аподозиса -са да может обозначать действие: а) контактное с моментом речи: Гьали нечакъы къычырып сёйлесем де, низам бузукъ (Аткъай) “Сколько бы я сейчас не кричал, все равно дисциплина плохая”; б) действие, находящееся в ретроспективной плоскости: Уллулар нечакъы тилесе де, яшлар тынгламадылар (И. Ибрагьимов) “Взрослые сколько бы ни говорили, дети не послушались”; в) действие, ориентированное в проспективную плоскость: Атылса да, къагъып мени тутуп къояжакъ (М. Абуков) “Если он даже прыгнет, уцепится за меня”.

Значение уступительности глагольные формы выражают и в других тюркских языках, в которых в формировании уступительной модальности важную роль играет уступительная частица да/де в различных фонетических вариантах: Ср.: узб. Отинг Рустам булса-да, хотинингдан хам куркокрок экансан “Хотя твое имя Рустам, а ты, оказывается, трусливее своей жены” (Кононов 1960, 416); к.-балк. Тургъан джерин бай болса да, туугъан элинг сыйлыды “Хотя место, где ты живешь, и богатое, дороже то место, где ты родился” (Алиев 1972, 344); хак. Часхы читкен дее ползы,чылыг полбинча. “Весна хотя и наступила, тепла еще нет” (Гр. хак. яз., 408). Н. З. Гаджиева отмечает уступительную модальность в памятниках азербайджанского языка (Гаджиева 1963, 830). В гагаузском языке встречаются как синтетические, так и аналитические формы уступительной модальности: Верселер де, гитмейжем. Ески йари беклейжем “Если выдадут (замуж), не пойду. Старого дружка подожду” (Покровская 1978, 81). В тофаларском языке уступительность может передаваться не только при помощи энклитики та/тэ, но и повелительным наклонением, что свидетельствует о том, что показателем уступительности является частица та/тэ, имеющая широкую семантику допущения, уступки (Рассадин, 231).

Несколько иную структуру имеет уступительное наклонение (концессив) в современном чувашском языке, в котором значение уступительности выражают формы, образованные от основы будущего времени при помощи аффикса -ин. По мнению Л. С. Левитской, данные диалектов чувашского языка свидетельствуют, что раньше уступительные формы могли быть образованы и от основ настоящего и прошедшего времени (Левитская 1976, 81).

Таким образом, мысль о выделении грамматических форм -са да, -ды буса да, -гъан буса да в особое наклонение имеет столь же серьезные основания на существование, что и та, согласно которой в современном русском языке глагольные формы типа работал бы включаются в систему сослагательного наклонения. Рассмотренные выше грамматические формы образуют морфологический ряд с точки зрения формального показателя. Всем формам свойственно общее грамматическое значение. Оно проявляется всегда и везде – это значение уступки.

Долженствовательное наклонение

Нами впервые была предпринята попытка обосновать наличие долженствовательного наклонения в морфологической системе кумыкского глагола (см. Гаджиахмедов 1986). Эта попытка также оказалась удачной: долженствовательное наклонение включено в учебную литературу (см. Ольмесов и Гаджиахмедов 1994, 95–96), его рассматривает в своем монографическом исследовании морфологии кумыкского языка Д. М. Хангишиев (Хангишиев 1995, 129–132).

Значение долженствования в тюркских языках выражается как синтетическими, так и аналитическими формами глагола. Поскольку аналитические формы более типичны для современного кумыкского языка, с них мы и начнем описание данного наклонения.

В большинстве тюркских языков долженствовательное наклонение выражается сочетанием инфинитива на -ма, -ме (-магъа, -меге) с модальными модификаторами герек (керек) или тарыкъ “надо, нужно, необходимо”. В этом сочетании компоненты полностью сохраняют то значение, которое присуще им во всех других случаях употребления (Дмитриев 1940, 96–125; Керимов 1967, 10):

ишлеме герекмен “я должен работать” ишлеме герекбиз “мы должны работать”
ишлеме герексен “ты должен работать” ишлеме герексиз “вы должны работать”
ишлеме герек “он должен работать” ишлеме герек(лер) “они должны работать”

Модальные предикативы герек и тарыкъ синонимичны и обычно следуют после основного глагола. Однако возможна и обратная позиция: “Тамлар битип, уьйлени башы ябулгъан сонг да тарыкъ керпичлер аркъалыкъ аралагъа тизмеге”, – деди Расул (З. Атаева) “Когда кончатся стены и закроем крышу, нужны кирпичи, чтобы прокладывать между балками”, – сказал Расул". Модальный модификатор тарыкъ характерен для южного наречия кумыкского языка, а также для терского диалекта кумыкского языка.

Категориальная ситуация долженствовательности относится к разряду ситуаций потенциальных, а не фактических. Речь идет о таких объективных и субъективных факторах, которые с точки зрения субъекта модальной оценки требуют непременного превращения потенциального в актуальное. Поэтому долженствовательное действие, выражаемое рассматриваемыми формами, имеет перспективную ориентацию: Тюзю бирдагъы бир жыйын этмеге тарыкъбыз, ата-аналар булан да (З. Атаева) “Правда, мы должны провести еще одно собрание, с родителями”; Кимге инанма герекбиз биз (М. Ягьияев) “Кому мы должны верить?”; башк. Без ошонда кунырга кэрэкбез “Мы должны ночевать здесь” (Юлдашев 1965, 220); якут. Мин эппиплин толоруох кэрин нээхпит “Сказанное мною ты должен выполнить” (Коркина, 215).

Аналогичное действие, но ориентированное на плоскость прошедшего, выражается сложновербальной конструкцией -ма, -ме (-магъа, -меге) + герек (или тарыкъ) эди. Рассмотрим примеры: Мен школагъа бармагъа тарыкъ эдим (З. Атаева) “Я должен был пойти в школу”; Гюзге мени армиягъа алма герек эди (К. Абуков) “К осени меня должны были призвать в армию”; Гюндюз этилген ишлени натижасын да чыгъарып, тангалагъа наряд берме де герек эди (М. Хангишиев) “Подводив итоги дневных работ, он должен был дать наряд на завтра”.

Однако основное функциональное назначение исследуемой аналитической формы долженствования заключается не только в выражении темпоральных значений. В ее функциональной сущности немаловажным является представление нереализованных действий, фактов, ситуаций. Данное значение легко проверяется подстановкой отрицательного трансформа, присоединяемого противительным союзом. Если такая подстановка возможна, то действие (ситуация) является нереализованной. Ср.: Мен школагъа бармагъа тарыкъ эдим (З. Атаева) → Мен школагъа бармагъа тарыкъ эдим, тек бармай къалдым “Я должен был пойти в школу, но не пошел”.

В безличных конструкциях герек//тарыкъ могут реализовать другой коннотативный оттенок – “сожаление говорящего по поводу того, что действие, соответствующее его настоящему желанию, не совершено в свое время тем лицом, с которым оно соотнесено через посредство соответствующих показателей лица” (РГб 1980, 118). Нечик этип де Агьмат булан ёлукъма тарыкъ эди (И. Ибрагьимов) “Как бы ни было, надо было встретиться с Ахмедом”. “Уягъа муну булай ташлап гетген ессин гийирме герек эди”, – деп, мен итге къарадым (М. Абуков) “Надо было загнать в это гнездо хозяина, который бросил его”, – сказав так, я посмотрел на собаку".

При перечислении нескольких действий, которые должны осуществиться в будущем, показатель долженствовательности герек (тарыкъ) присоединяется к последнему глаголу: Гелген сонг, къарама, гёрме, танышма герек чи (З. Атаева) “Раз пришел, надо же посмотреть, увидеть, познакомиться”; Колхозну ишлери бузукъ деп айтып, иржаймай, кюлемей турма герек тюгюлдюр чю (Ш. Альбериев) “Если дела колхоза плохи, то это не значит, что нельзя улыбаться, смеяться”. В подобных случаях глагольные формы обозначают серию повторяющихся действий, которые представляют собой этап в поступательном движении повествуемых событий, действий, последовательных и совпадающих во времени.

Тюркским языкам свойственны и трехэлементные конструкции, выражающие семантику долженствования. В кумыкском языке аналитическая конструкция -ып/-а турма герек (тарыкъ) передает длительное и многократное действие, которое должно осуществиться в будущем: Биз буса индемей къарап турмагъа тарыкъбыз. Болабыз чы (З. Атаева) “А мы должны спокойно сидеть и смотреть. Можем же”. Индемей олтуруп турма герек (М. Ягьияев) “Надо молча сидеть”. Трехчленные конструкции долженствовательного наклонения в других тюркских языках образуются при помощи вспомогательного глагола бол – “быть”. Например, в башкирском языке значения будущего и давнопрошедшего определенного (очевидного) времени передаются трехчленной конструкцией, состоящей из инфинитива модального модификатора тэйэш и вспомогательного глагола бул-. Четырехэлементные конструкции в башкирском языке образуются из инфинитива, модального модификатора тэйэш и вспомогательных глаголов бул и тор – (Зайнуллин, 58). В кумыкском языке также можно обнаружить четырехкомпонентные структуры: Шо заман сен бек сакъ болмагъа герек эдинг (З. Атаева) “В это время ты должен был быть очень осторожным”. Четырехэлементные структуры обнаруживаются в составных именных сказуемых и представляют нереализованные ситуации в давнопрошедшем времени.

Предложения, обозначающие долженствование, диктуемое обычаем, привычным укладом, сложившимся положением вещей, отличаются тем, что в них значение вынужденности смыкается со значением положенности (“так полагается”, “так следует”, “так нужно”, “так должно”): Къатынланы юрегин англама герек (К. Абуков) “Нужно понимать сердце женщины”; Чагъанланы уясына тергевлю къарама тюше (М. Абуков) “На нору шакалов следует смотреть внимательно”. Сёз берген сонг, барма герек (М. Ягьияев) “Раз дал слово, надо идти”. На значение обычаем предопределенного долженствования говорящим могут накладываться субъектно-модальные значения, например, недовольство по поводу несоблюдения диктуемого обычая, уклада (“надо, надо бы соблюдать то, что положено”): Къой, яшым, юхла. Ял алма герек чи (М. Абуков) “Оставь, сын мой, спи. Надо же и отдохнуть”; Оьзю тутгъан ишни сюймеге, огъар къаны-жаны булан берилмеге герек (З. Атаева) “Свою работу надо любить, ей надо отдать свое сердце, свою душу”. Данные значения реализуются, главным образом, в безличных конструкциях.

Другой аналитической формой долженствования в тюркских языках является конструкция, представляющая собой сочетание инфинитных форм глагола с модификатором тюше “следует”. Поскольку данная конструкция не имеет словоизменительных потенций, она в настоящей работе не рассматривается.

В отличие от модальных конструкций, в состав которых входит модальное слово герек//тарыкъ, данная модальная форма выступает в качестве сказуемого только в личных предложениях. Модальный модификатор тюше в отличие от модификаторов герек и тарыкъ в функции сказуемого самостоятельно не употребляется, а всегда входит в состав аналитических конструкций. Он не принимает личных аффиксов. Эти признаки обусловливают и функциональное назначение данного модального модификатора оформлять инфинитивные конструкции.

Однако рассматриваемый модальный модификатор принимает временные показатели: Мамавгъа да тамлакъда бираз олтурмагъа тюшдю (Ю. Гереев) “И Мамаву пришлось посидеть немного на завалинке, солнцесклоне”. Буса курслагъа биревню йиберме тюшежек (Ш. Альбериев) “В таком случае придется кого-то отправить на курсы”. Къайтма тюше эди (М. Ягьияев) “Пришлось бы вернуться”. Гьар уьйден эки сагь дюгю берме тюшген (Ю. Гереев) “С каждого дома пришлось отдать по две мерки (2,5 кг.) риса”.

Как отмечалось выше, кроме аналитических форм в кумыкском языке представлена еще синтетическая форма долженствовательного наклонения. Она менее употребительна в литературном языке. В семантическом отношении эта форма тождественна аналитической форме -ма герек (или тарыкъ). Ср.: Мен юртгъа бармалыман и Мен юртгъа барма герекмен “Я должен поехать в село”.

Данная форма широко распространена в огузских тюркских языках: азерб. Мен алмалуйам; туркм. Мен алмалы; гагауз. Бен алмалы “Я должен взять”. Как видно из примеров, в гагаузском и туркменском языках форма долженствовательного наклонения не имеет личных окончаний, т. е. употребляется без аффиксов сказуемости (Зайнуллин, 54).

Спряжение форм долженствовательного наклонения осуществляется присоединением полных и усеченных аффиксов лица, которые в современных языках присоединяются непосредственно к спрягаемой основе:

алмалыман “я должен взять” алмалыбыз “мы должны взять”
алмалысан “ты должен взять” алмалысыз “вы должны взять”
алмалы “он должен взять” алмалы(лар) “они должны взять”

В туркменском языке личные окончания отсутствуют и категория лица оформляется только соответствующими личными местоимениями в препозиции, например: мен язмалы “я должен написать”, сен язмалы “он должен написать” и т. д.

Аналитическая форма -малы эди синонимична с формой -ма герек эди (или -ма тарыкъ эди): Ср.: Мен юртгъа бармалы эдим и Мен юртгъа барма герек эдим “Я должен был съездить в село”. Синтетическая форма -малы отличается от аналитической формы -малы эди временной локализацией нереализованного действия: первая форма реализует действие в его проекции, а вторая – в плане прошлого.

В гагаузском и туркменском языках формы прошедшего времени, как правило, отсутствуют.

Действия, выраженные глагольными формами в долженствовательном наклонении, имеют проспективную или ретроспективную ориентацию. Даже наличие темпоральных актуализаторов типа -гьали, буссагьат “сейчас” не влияет на временную ориентацию действия. Правда, в таких случаях, действие, планируемое как предстоящий факт, тесно связано с настоящим (“актуальность предшествования”), т.е. в момент речи предполагаются какие-нибудь изменения, связанные с подготовкой к предстоящей ситуации (см.: Цейтлин, 154–155): Гьали бир ойлашма герек (М. Ягьияев) “Теперь надо что-нибудь придумать”.

Формы долженствовательного наклонения употребляются с модальными модификаторами и частицами, которые придают им определенные дополнительные оттенки значения. Однако существуют определенные ограничения в употреблении модальных модификаторов. Синтетическая форма долженствования в сочетании с бол- употребляется в двух формах – в форме прошедшего категорического и настоящего-будущего времени:айтмалы бола “следует говорить” и айтмалы болду “вынужден был говорить” (Хангишиев 1995, 132).

Бол- может употребляться и с аналитическими формами долженствовательного наклонения, в основном с глаголом в форме прошедшего перфективного времени: Къардашы-къурдашы шагьардан гелтирген болма герек (З. Атаева) “Должно быть, родственники, друзья привезли из города”. При необходимости проспективной ориентации действия бол- имеет форму будущего категорического или некатегорического времени и присоединяется после модальных модификаторов герек и тарыкъ: Шону толтурмагъа тарыкъ болажакъ (З. Атаева) “Это надо будет заполнять”. Тангала эртен тез Темирханшурагъа бармагъа тарыкъ болажакъ (М. Ягьияев) “Завтра рано утром придется отправиться в Темирханшуру”.

В составе сложновербальных конструкций с бол- могут быть и формы прошедшего длительного времени: Кюйге къарагъанда, ол Камилни гелме герегин де, неге гелме герегин де биле болма герек эди (М. Хангишиев) “Видимо, она знала о том, что Камил придет и зачем придет”. Балики, гертилей де, айтма герек болгъанмандыр М. Абуков) “Может быть, действительно, мне следовало бы сказать?” Действие, обозначенное сложновербальной конструкцией, имеет ретроспективную ориентацию.

Возможны аналитические пятикомпонентные формы долженствовательного наклонения: Кюйге къарагъанда, олар Хайрутдинни къаравуллап, тойгъа гелмей тургъан болма герек эди (М. Хангишиев) “Видимо, они ждали Хайрутдина и, должно быть, потому так долго не шли на свадьбу”. Вспомогательный глагол тур- придает долженствовательному действию оттенок длительности или многократности.

Частица -дыр придает форме оттенок сомнительности: …Казаны урулагъан кююне тергев этме герекбиздир? (З. Атаева) “Нам, наверное, следует обратить внимание на качество прополки?”

Подводя итоги вышесказанному, можно сделать следующие выводы:

В современном кумыкском языке представлены специальные формы для выражения долженствовательного действия: синтетическая форма -малы, -мели и аналитические формы, образуемые при помощи модальных модификаторов герек и тарыкъ. Модальный модификатор долженствования тюше не имеет словоизменительных потенций.

Кроме долженствовательного значения основным в семантической сущности синтетической и аналитической форм исследуемого наклонения является репрезентация нереализованного действия.

По признакам темпоральности и временной локализованности долженствовательное наклонение отличается от других наклонений тем, что оно имеет две временные плоскости – плоскость прошедшего и плоскость будущего. Долженствовательная модальность не может быть совмещена с моментом речи (это предполагается самой семантикой облигаторности), она либо предшествует ему, либо следует за ним.

Долженствовательные высказывания в кумыкском языке могут актуализировать как единичную, так и повторяющуюся, длительную ситуацию. Длительные, повторяющиеся ситуации реализуются при помощи показателя тур-.

Суммируя сказанное в этой главе, можно сказать, что категории наклонения и времени взаимодействуют друг с другом. Это взаимодействие проявляется прежде всего в том, что значение времени заполняет переменную в значении индикатива, но является константным в значении императива. Компонентом значения императива является презентно-футуральная рамка. Вместе с тем, императиву факультативно может быть присуща категория временной ориентации, которая маркирует различную локализацию действия внутри присущей императиву презентно-футуральной рамки. Что касается других косвенных наклонений, то там наблюдается несколько более сложная картина: возможны ситуации, когда время и не заполняет переменную в значении наклонения, и не является константным в значении наклонения. Следовательно, можно считать, что в анализируемой паре грамматических категорий наклонение является доминантной категорией, а время – рецессивной категорией (Храковский 1996, 30).

Категория лица

Категория лица определяется через понятие ролей участников ситуации: “первое” лицо используется говорящим для указания на себя как на субъект дискурса; “второе” лицо используется для указания на слушающего (адресата сообщения); “третье” лицо употребляется для указания на лица и предметы, отличные от говорящего и слушающего (объект сообщения). Такое истолкование категории лица является универсальным для всех языков, в которых она представлена в качестве словоизменительной категории.

Финитные формы глагола в кумыкском языке, как и в большинстве тюркских языков, характеризуются наличием двух типов аффиксов в двух первых лицах – полных и усеченных.

Полные аффиксы лица, которыми оформляются большинство глагольных форм, генетически восходят к личным местоимениям и внешне похожи на них:

лицо ед.ч. мн. ч.
1-е лицо -ман, -мен -быз, -биз, -буз, -бюз
2-е лицо -сан, -сен -сыз, -сиз, -суз, -сюз
3-е лицо ∅ (-лар, -лер)

Данные показатели лица имеют место в глаголах настоящего-будущего времени, настоящего длительного, прошедшего перфективного и всех форм будущего времени индикатива, а также во всех формах долженствовательного наклонения. Показатели категорий лица в парадигмах упомянутых форм времени имеют следующий вид:

единственное число
лицо глагол
1-е лицо аламан алгъанман алажакъман аларман алма герекмен
2-е лицо аласан алгъансан алажакъсан аларсан алма герексен
3-е лицо ала алгъан алажакъ алар алма герек
множественное число
лицо глагол
1-е лицо алабыз алгъанбыз алажакъбыз аларбыз алма герекбиз
2-е лицо аласыз алгъансыз алажакъсыз аларсыз алма герексиз
3-е лицо ала(лар) алгъан(лар) алажакъ(лар) алар(лар) алма герек(лер)

Полные аффиксы присоединяются и ко всем сложновербальным конструкциям, образованным при помощи вспомогательного глагола тур-.

В некоторых говорах кайтакского диалекта установился показатель первого лица -миз с носовым согласным, что имеет место в узбекском, уйгурском, казахском, каракалпакском, ногайском, крымскотатарском и некоторых других языках.

Усеченные аффиксы лица генетически также восходят к личным местоимениям (в первом лице единственного числа и во втором лице обоих чисел) и частично совпадают по внешнему виду с аффиксами принадлежности (Баскаков 1956, 267–268):

лицо ед. ч. мн. ч.
1-е лицо , -къ
2-е лицо –нг -гъыз, -гиз, -гъуз
3-е лицо ø ø (-лар, -лер)

Усеченные аффиксы используются при спряжении глаголов прошедшего категорического времени, а также при изменении глагольных форм условного, сослагательного и уступительного наклонений, включая и сложновербальные формы. Показатели категорий лица в парадигмах упомянутых форм имеют следующий вид:

единственное число
лицо глагол
1-е лицо алдым алсам алса эдим алсам да
2-е лицо алдынг алсанг алса эдинг алсанг да
3-е лицо алды ø алса ø алса эди ø алса ø да
множественное число
лицо глагол
1-е лицо алдыкъ алсакъ алса эдик алсакъ да
2-е лицо алдыгъыз алсагъыз алса эдигиз алсагъыз да
3-е лицо алды(лар) алса(лар) алса эди(лер) алса ø да

Третье лицо не имеет формальных показателей, и личный характер третьего лица выявляется лишь на фоне парадигматического противопоставления личным формам первого и второго лица.

В некоторых языках формы третьего лица сохраняют следы показателей либо видовых, либо модальных оттенков, которые ошибочно принимаются за показатели лица. Характерным в этом отношении, по мнению Н. А. Баскакова, является показатель вида -тур/-дур-ду/-ди в формах настоящего-будущего времени, например, в каракалпакском бараду “идет”, новоургуйском баридур, киргизском барат, татарском бара “(он) пойдет”, который является рудиментом полной формы причастия вспомогательного глагола туруртур-дур-ду и не имеет отношения к показателям категории лица (Баскаков 1979, 236). Видимо, разной степенью фонетической эволюции вспомогательного глагола тур- следует объяснить появление -ди и -ду в глаголах третьего лица настоящего-будущего времени. В языке кайтакских кумыков -ды в составе упомянутой формы глагола имеет оттенок временной локализованности действия в момент речи: Ол дарсларин ухуйду, сен ани инжитма “Он уроки делает, ты ему не мешай”. Данный рудимент в кайтакском диалекте кумыкского языка используется и с прошедшим перфективным временем на -ип. Однако здесь возникает вопрос: если -ди – это рудимент турур, почему он сохранился только в форме настоящего и прошедшего перфективного времени? Почему вспомогательный глагол в результате фонетической эволюции не сохранился в формах будущего времени? Материал кумыкского языка не дает ответа на эти вопросы.

Как отмечалось, усеченные аффиксы лица напоминают соответствующие притяжательные. Существенным и характерным отличием усеченных личных аффиксов от соответствующих притяжательных аффиксов является то, что система притяжательных аффиксов охватывает все три лица единственного и множественного числа, в то время как усеченные личные аффиксы характерны, как и полные их соответствия, только для первого и второго лица единственного и множественного числа. Они точно так же, как и полные аффиксы в третьем лице, имеют нулевой аффикс.

Аффикс множественности -лар носит факультативный характер лишь в тех случаях, когда речь идет о действиях человека. Ср.: Яшлар манналакъланы залим кёп сюе (И. Керимов) “Ребята очень любят бутеней”. Яшлар ябушуп минмеге ва оьзлеге ер алмагъа къарадылар (М. Хангишиев) “Ребята принялись насильственно садиться и находить себе место”. В приведенных примерах одно и тоже подлежащее яшлар в одном случае оформляет сказуемое в форме единственного числа, в другом случае в форме множественного числа. Однако если подлежащее выражено неодушевленным именем существительным, то глагол обязательно имеет форму единственного числа. Башына юз тюрлю ойлар геле эди (М. Хангишиев) “Ему в голову приходили разные мысли”. Бийивлер узатылды (К. Абуков) “Танцы продолжались”. В тех случаях, когда аффикс -лар не присоединяется, значение множественности определяется аналитически – по связи с подлежащим.

Заслуживает внимания попытка Д. М. Хангишиева определить разницу в семантической сущности 3-го лица множественного лица, оформленного аффиксом множественности -лар и неоформленного. С его точки зрения, глагол в форме 3-го лица без показателя множественности вносит в структуру предложения оттенок конкретности, а при оформлении аффиксом множественности ситуация получает оттенок большей обобщенности и абстрактности (Хангишиев 1995, 112). К сказанному хочется добавить следующее: как нам представляется, 3-е лицо, оформленное показателем множественности, репрезентирует семему распределенности обозначаемых личной формой действий между участниками ситуации, тогда как в подобных ситуациях неоформленное 3-е лицо представляет действия участников ситуации как единый процесс.

В якутском языке аффикс -лар функционирует постоянно (Щербак 1981, 27). В азербайджанском языке, как и в кумыкском, если подлежащее обозначает одушевленный предмет, -лар допустим, но не обязателен, если же подлежащее обозначает неодушевленный предмет, аффикс -лар в сказуемом обычно отсутствует (Гр. аз. яз., 214).

Относительную свободу использования аффикса -лар в глагольных формах ученые объясняют тенденцией “экономного” отношения к средствам передачи множественного числа (Щербак 1981, 28).

При описании системы глагольного словоизменения в тюркских языках часто говорится о связи категорий лица и числа. Привычные выражения “1-е лицо множественного числа”, “2-е лицо множественного лица” обозначают некоторую совокупность референтов. Однако мы должны отдавать себе отчет, что это не делает их грамматическими формами не-единственного числа (Володин 1991, 90).

Как отмечалось в разделе о категории числа, грамматическое значение числа предполагает противопоставление единичного денотата и множества однородных денотатов: ташлар “камни” = таш “камень” + таш + таш … + таш и т. д. Ясно, что биз “мы” (первое лицо множественного числа) обычно относится к мен “я” не совсем так, как таш “камень”, яш “мальчик” и т. д. относятся к яшлар “мальчики” и ташлар “камни” и т. д. Названному требованию отвечают формы третьего лица: олар “они” = ол “он” + ол …+ ол. Агглютинирующие языки, характеризующиеся стандартностью грамматических показателей, демонстрируют это и при сопоставлении форм третьего лица множественного числа глаголов и форм множественного числа существительных (Володин 1991, 90). Ср.: таш “камень” – ташлар “камни”, алды “взял” – алдылар “они взяли”.

Однако такое положение нельзя считать априори правильным для всех тюркских языков. Оно справедливо, например, в отношении якутского языка, в котором -лар как показатель множественности функционирует постоянно. В таких же языках, как азербайджанский и кумыкский, в которых -лар в отношении к одушевленным предметам факультативен, данное теоретическое положение не срабатывает. Так, на парадигматическом уровне определить квантитативную актуализацию референтов глагольной формой алды “он взял” в кумыкском и азербайджанском языках невозможно. В зависимости от обозначаемых им референтов (человек – не-человек или одушевленный – неодушевленный) форма без показателя -лар может актуализировать как один, так и множество референтов.

Принципиально иной характер имеют формы первых двух лиц.

Семантика лица обусловливает первостепенную значимость прагматических аспектов, то есть тех аспектов семантических функций, которые непосредственно касаются отношения содержания языковых единиц и высказывания в целом к участникам речевого акта и его условиям. При реальной соотнесенности субъекта высказывания с говорящим выявляется широкий спектр прагматических оттенков категории лица в кумыкском языке.

Форма первого лица единственного числа обозначает действие говорящего: Савболлашма заман гелди, гетемен (А.Аджиев) “Настало время расставаться, ухожу”. Яш заманымдан берли сюемен сени (А. Къурбанов) “С детства люблю тебя”. Амалымны фронтдан гелген кагъызын охума башладым (У. Мантаева) “Я начала читать письмо брата с фронта”.

Форма первого лица множественного числа обозначает совместное действие говорящего и другого лица (или других лиц): Къыр бабиш балалар тапдыкъ (М. Абуков) “Мы нашли диких утят”. Законну бузмагъа къоймасбыз (И. Ибрагьимов) “Не дадим нарушать закон”. Гьатта шо ахшам олагъа сёйлеме де сюймей эдик (М. Абуков) “В этот вечер мы даже не хотели с ними разговаривать”.

Отмечены следующие два случая употребления формы первого лица единственного числа без показателя лица: а) в речевых ситуациях, обозначающих быструю смену событий или действий: Мен айт, ол айт – эришип йибердик (М. Хангишиев) “Я говорил, он говорил – и мы начали спорить”; б) в сложноподчиненных предложениях открытой структуры, части которых связаны частицей не – не: Мен айтды не, сен айтды не? “Какая разница, я скажу или ты скажешь?”

Второе лицо единственного числа обозначает действие собеседника: Тез гетип барасан (М. Абуков) “Рано уходишь”. Уллу болсанг, учарсан, учуп айгъа етерсен (Гь.Анвар) “Когда повзрослеешь, полетишь, долетишь до самой луны”.

Форма второго лица множественного числа выражает совместное действие собеседника с другим лицом (другими лицами): Сиз уьйренген гьюнерлени бизге де гёрсетигиз (А.Акавов) “Ваши способности покажите и нам”. Гелигиз бизге къонакълай (И. Ибрагьимов) “Приходите к нам в гости”.

Третье лицо единственного числа служит для обозначения субъекта действия, не участвующего в речи. Данная грамматическая форма обозначает не только отношение к лицам, не участвующим в речи, но и к предметам: Фермада савунчу болуп ишлей (У. Мантаева) “Работает на ферме дояркой”. Москвада университетде охугъанман (М. Ягьияев) “Я учился в Москве в университете”. Самолет ерге къона (М. Ягьияев) “Самолет садится на землю”.

Третье лицо обозначает отнесенность действия или процесса к другим, не участвующим в акте общения лицам или предметам: Ёлгъа тюшдюлер (А.Салаватов) “Они отправились в путь”. Экинчи гюн хоншу юртлардан, шагьарлардан да гелме башладылар (М. Хангишиев) “На следующий день начали приходить из соседних сел и городов”.

Таким образом, показатели лица обозначают главным образом референт с разной степенью определенности: первое лицо указывает на субъект коммуникации, второе лицо – на адресат коммуникации и третье – на объект коммуникации. Однако это лишь основные значения финитных форм глагола в кумыкском языке. Кроме названных значений лица кумыкский язык обладает рядом окказиональных значений, которые проявляются в определенных контекстуально-ситуативных условиях.

Окказиональные значения обогащают семантическую сущность финитных форм глагола дополнительными признаками, взаимодействующими с основными. Такое нестереотипное использование финитных форм глагола в некоторых случаях более уместно, чем стандартное употребление: “оно не только не теряет и не видоизменяет как-либо своего значения, а напротив, выступает в своем основном значении особенно ярко, и яркость эта создается как раз противоречием между ней и реальными условиями речи, подобно тому как смех на похоронах или плач на балу будут восприняты резче, чем при других обстоятельствах” (Пешковский 1956, 209).

В своих философских трудах В.Гумбольдт сформулировал понятие “универсальный компонент” как систему универсальных мыслительных категорий, которые лежат в основе языка и не совпадают с конкретными категориями отдельных языков. Следовательно, универсальный компонент – идеальная система категорий. В каждом языке на эту идеальную систему накладываются национальные специфические смысловые элементы, что и приводит к существенным различиям в представлении одного и того же значения в разных языках (Гумбольдт 1984, 69).

Очевидно, что переносное, расширительное употребление личных форм глагола входит в универсальный компонент, то есть представляет собой внутренне глубинное явление языков, в том числе и кумыкского.

Замена первого лица единственного числа первым лицом множественного числа носит универсальный характер. Такая замена свойственна научному и публицистическому стилям. При этом выражается оттенок скромности или, наоборот, величия при указании на говорящего в авторском изложении: Бу масъаланы биз оьзге макъалада гётережекбиз “Эту проблему мы рассмотрим в другой статье”.

От такого “авторского” употребления следует отличать использование форм первого лица множественного числа для обозначения социально-речевого интердействия, в котором адресанту приписывается роль производителя и отправителя действия, а адресату – получателя (реципиента и обычно реализатора интердействия (см.: Гаджиахмедов 1991, 140). Субъект как бы привлекает адресата к участию в анализе, развитии мысли. Используется в докладах и лекциях, в учебных пособиях. Например, ситуация, которая часто встречается на лекциях: Гьали заман категорияны маъналарына къарайыкъ (сизин булан бирче) “Теперь рассмотрим значения категории времени (вместе с вами)”. В приведенном примере агенсом действия (исполнителем прескрипции) вместе с говорящим (прескриптором) являются многие слушающие (получатели прескрипции).

При таком использовании формы первого лица множественного числа в контексте могут употребляться частицы, которые усиливают семантический оттенок совместности действия, например, гел “давай”, гелигиз “давайте”.

Существуют контексты или ситуации речи, в которых форма второго лица единственного числа указывает на адресанта сообщения (тыя). Сени булан гьар заман геч боласан (вместо боламан) “С тобой вечно опаздываешь”. В подобных случаях обычно выражается итеративное, цикличное действие.

Транспозиция “мен” адресанта в “сен” адресата используется как стилистически окрашенное средство передачи обобщенного действия или состояния: действие не относится к конкретному собеседнику – подразумевается всякое, любое лицо (Бондарко, Буланин, 144). Действие говорящего выставляется как типичное при подобных обстоятельствах для многих и для всех: Ону-муну гьакъында пикир этесен, планлар къурасан, биревлер булан эришесен… (И. Ибрагьимов) “Думаешь о том, о сем, строишь планы, с кем-то споришь”. Аллагьдан алгъышлар тилей деп къоярсан (И. Ибрагьимов) “Подумаешь, что просит у бога благословения”.

Форма второго лица множественного числа употребляется при вежливом обращении к одному лицу (сиз вместо сен). В данном случае социально значимым оказывается способ обозначения участников коммуникации, то есть то, какие номинации говорящий выбирает для обозначения своего собеседника – “ты”-номинации или “вы”-номинации. Данюк агъав, Данюк агъав, гиригиз! (И. Ибрагьимов) “Дядя Данюк, дядя Данюк, заходите”; Гелигиз бизге къонакълай (И. Ибрагьимов) “Приходите к нам в гости”.

В тофаларском и тувинском языках вместо предикативных аффиксов представлены личные предикативные частицы, полностью повторяющие личные местоимения. Например, в тофаларском Мен келгенмен “Я пришел” (Рассадин, 171). Это справедливо рассматривается как пережиток древнего состояния категории лица в тюркских языках (Исхаков, Пальмбах, 361).

В кумыкском языке действует ряд ограничений на обозначение личных форм глагола. Неупотребительны формы первого и второго лица единственного числа у глаголов, лексические значения которых несовместимы с представлениями о единичном деятеле. Это в основном глаголы страдательного и возвратного залогов: жыйылма “собраться”, гийилме “одеться”, чечилме “снимать”, ичилме “пить”, эшитилме “слышаться”, ягъылма “гореть”, къурулма “строиться” и т. д. Данные глаголы не обладают противопоставлением по лицу внутри парадигмы. От них не существует форм типа “жыйыламан”, “гийилемен”, “чечилемен” “эшитилемен”, “ягъыласан”, “къуруласан” и т. д. Следует отметить, что так называемые инфинитные (безличные) глаголы в кумыкском языке обладают разной степенью безличности. Так, субстантивная форма жыйылмакъ “собраться” в единственном числе не образует парадигматические ряды, а во множественном числе имеет формы всех трех лиц. Что же касается глаголов типа гийилме “одеться”, чечилме “раздеться” жыйылма “собраться”, къурулма “строиться” и т. д., их следует рассматривать как собственно-безличные: они сигнализируют такое действие, которое совершается не субъектом, не адресатом и не объектом коммуникации. Разную степень имплицитности глагольных форм, видимо, следует объяснить семантической природой самих лексем.

Резюмируя вышеизложенное, отметим следующее:

Данная категория характеризует участников сообщаемого факта по отношению к участникам факта сообщения.

С точки зрения словоизменения данная категория в тюркских языках характеризуется: а) противопоставлением показателей трех лиц в рамках двух чисел – единственного и множественного; б) наличием двух типов личных аффиксов в двух первых лицах – полных и усеченных; в) особым оформлением третьего лица (отдельное выражение категории числа и генетически неличный характер показателей лица).

Морфологические категории лица в своем функционировании в различных контекстуально-ситуативных условиях могут получить различные значения, которые могут совпадать, но могут и не совпадать с формально-грамматическим значением лица.

В парадигме императива центральными и наиболее употребительными являются формы второго лица, тогда как в лично-числовой парадигме индикатива формам второго лица эти особенности не свойственны. Разное распределение центральных и периферийных форм в индикативе и императиве объясняется их функционально-семантическими особенностями.

Основное назначение индикатива – передавать информацию о реальных событиях, участниками которых в принципе могут быть и лица (а также не-лица), не участвующие в коммуникативном акте, и лица, участвующие в коммуникативном акте. При этом совпадение участников событий с участниками коммуникативного акта не является обязательным. Напротив, наиболее естественно для говорящего, чтобы он информировал слушающего о событиях, участником которых тот не является. Именно по этой причине формы второго лица являются периферийными в индикативной парадигме. Основное назначение императива – инициировать некоторое событие, агенсом которого в принципе может быть любое лицо, но прежде всего слушающий/слушающие, что и делает формы второго лица центральными в императивной парадигме, а все остальные – периферийными (Храковский 1996, 38).

В индикативе нулевой формой является форма третьего лица. Из этого следует, что в индикативе центральной является форма третьего лица единственного числа.

Категория номинализации действия

Категория номинализации действия (вторичной репрезентации) как словоизменительная категория впервые в тюркологии рассматривается в трудах оригинального грамматиста В. Г. Гузева (см.: Гузев 1976, 56–64; 1986, 306–328; 1990, 115–130).

Несмотря на наличие специальных исследований, посвященных именным формам кумыкского глагола (Хангишиев 1987), все же многое остается дискуссионным и нерешенным. Достаточно вспомнить, что сами категории “имя действия”, “причастие” понимаются неоднозначно, нечетко определяются их границы, нет единства во мнениях относительно их состава. Требуют более углубленного изучения вопросы о морфологической природе, грамматическом значении и языковых функциях именных форм.

Указанные параметры именных форм глагола довольно убедительно истолкованы В. Г. Гузевым на материале староанатолийско-тюркского языка, и можно полагать, что уже сделан важный шаг в направлении решения проблем, связанных с категорией номинализации действия. Ниже будет предпринята попытка осмыслить природу именных форм кумыкского глагола через призму теории вторичной репрезентации.

Категория номинализации действия представляет собой совокупность форм, объединяемых общим значением “опредмеченного” действия, т.е. действия, окказионально представляемого как предмет.

Данная категория в кумыкском языке конституируется прежде всего именами действия (субстантивными формами).

Имя действия (субстантивные формы)

Долгое время, начиная с “Грамматики кумыкского языка” Н. К. Дмитриева и кончая школьными грамматиками, форму -макъ кумыковеды рассматривали в качестве инфинитива. Лишь в последние годы исследователи поняли, что Т.Макаров был прав, называя данную форму арабским термином “масдар” и рассматривая в качестве инфинитивной форму на -ма, -ме (-магъа, -меге) (Макаров, 44). Это говорит о том, что невнимание к трудам предшественников неизбежно ведет к утрате столь важной для развития науки преемственности. Поэтому, отдавая дань высокой лингвистической эрудиции Т. Н. Макарова, его тонкому языковому чутью и выдающимся лингвистическим способностям, мы уверены: специалист по кумыкскому языку не может обойти Т. Н. Макарова, не рискуя открыть уже “открытую Америку”.

Весьма ошибочной является точка зрения С. И. Бекмурзаевой, которая относит форму на -ма, -ме к “отглагольным существительным” (Бекмурзаева, 15).

Возможно, исследователи кумыкского языка, причисляя -макъ к инфинитиву, ориентировались на такие тюркские языки, в которых действительно имеется инфинитив -мак и нет никакого другого инфинитива, например, в турецком, азербайджанском, туркменском, чувашском языках.

Аффикс рассматриваемого имени действия в литературном языке имеет два фонетических варианта: -макъ и -мек. В большинстве говоров кумыкского языка представлен вариант -макъ, а в кайтакском диалекте этот вариант имеет форму -мах. Употребление одновариантного аффикса -мах отмечают исследователи азербайджанского языка (Ширалиев 1962, 283).

Имя действия с показателем -макъ способно выступать самостоятельно (вне форм специфических именных категорий). В таком своем использовании рассматриваемая словоформа выступает в функции подлежащего и сказуемого:Гьар не ерде яхшы ишлемек – бизин сыйлы борчубуз “Где бы ни было, хорошо работать – это наш священный долг”. Агьматны борчу шону ташып таш устагъа бермек (И. Керимов) “Долг Ахмеда – таскать это и передавать каменщику”. Видимо функционирование данной формы вне специфических именных категорий и толкнуло кумыковедов рассматривать ее в качестве инфинитива.

Субстантивная форма -макъ способна выступать и с аффиксами категорий, характерных для имени существительного:

а) в формах категорий принадлежности: Шолай гетип къалмагъымны терс гёрюп, ёлдан тайдым (З. Атаева) “Посчитав неприличным просто так уходить, я сошел с дороги”; Сорамагъым да мени тюнтмек мурат булан тюгюл эди (И. Ибрагьимов) “То, что я спросил, было не потому, что хотел обыскать”;

б) в различных падежных формах: Адилликдир англамакъ, аз сёйлеп, кёп тынгламакъ (поговорка) “Меньше говорить, больше слушать и понять и есть воспитанность”. Авруйгъангъа эм тапмакъны къайгъысы дерт болур, ач болгъангъа аш тапмакъны (поговорка) “У больного на уме – как бы найти лекарство, у голодного – пищу”. “Бар буса”, – дей башгъасы, тогъушмакъгъа айландырып (У. Мантаева) “А если есть?” – говорит другой, превращая в шутку“. Мен сизден биревню азарханагъа алмакъны тилеймен (И. Керимов) ”Я прошу вас взять одного человека в больницу“; Арадагъы чалдан чалт атылмакъда Эльмурза Марьямны гёрюп къалды (Аткъай) ”Быстро перепрыгнув через плетень, Эльмурза тут же увидел Марьям“. Уьшюмекден къолларыбыз шёткени тутуп болмай (К. Абуков) ”От холода (наши) руки не могут держать щетку“. Ср.: тур. Olmaqun ma nisi budur ”Смысл смерти (букв. умирания) таков“ (Гузев 1990, 119); узб. Узим аскар болаларни курмок учун узок-якин жойларга борганман ”Сама я ходила в окрестности увидеть солдат" (Маматов, 43).

Отметим, что -макъ как словоизменительный показатель относится к числу малоупотребительных и значительно уступает в количественном отношении показателю -ыв в передаче аналогичного содержания. В некоторых случаях форма -макъ легко трансформируется в форму на -ыв, в других случаях подобная трансформация невозможна. Это, видимо, зависит от лексико-семантической природы глагольной основы.

Форма с показателем -макълыкъ также способна выступать вне форм именных категорий: Аракъны тюбюне таба бир еринде къаралгъан саламлагъа саргъалгъан саламдар къатышмакълыкъ тамаша ишми дагъы! (И. Керимов) “Разве удивительно то, что книзу стога в одном месте почерневшие соломы смешаны с желтыми”. Она может функционировать в формах категории принадлежности и в падежных формах: Олар шо гиши къоркъмакълыкъдан адашгъан буса ярай деп ойлады (З. Атаева) “Они подумали, что тот человек потерял разум, растерялся, потому что был испуган”.

Рассматриваемая форма предстает как производная от -макъ и характеризуется возможностью параллельного функционирования с последней, причем, только в их использовании вне форм именных категорий. В субстантивном использовании синонимические трансформации невозможны.

Форма с показателем -ыв функционирует в формах категории принадлежности в различных падежах: Телефонну зырыллаву къартны сёзюн белдю (Ш. Альбериев) “Телефонный звонок прервал слова старика”. Гюнню узагъында атышыв къызгъын кюйде юрюлюп турду (И. Керимов) “В течение дня продолжалась интенсивная стрельба”. Арзамас, Сарапул шагъарларда ярлыланы байлагъа къаршы савут атышывлары бола (Б. Атаев) “В городах Арзамас, Сарапул бывают вооруженные нападения бедных на богатых”. Ср. с узб. Адашуви мумкин эмас “Не может быть, чтобы заблудилась (ошиблась)” (Маматов, 44).

Форма с показателем -ыш встречается редко: Билмеймен, олагъа къаршы урушда бизге кёмек болармы, болмасмы (Б. Атаев) “Не знаю, в борьбе против них будет нам помощь или нет”. Юрюшюн ёл билсин, турушун къол билсин (поговорка). Юрекге гёре бола юрюш (поговорка) “Какое сердце, такая же походка (букв. хождение)”.

В некоторых тюркских языках данная форма, как и в кумыкском языке, встречается редко, например, в турецком (Гузев 1990, 120), в других тюркских языках является самой производительной из всех именных форм, например, в узбекском языке (Маматов, 43). Наиболее распространенными в системе именных форм глагола в кумыкском языке являются формы, производные от -гъан. Данные формы, в отличие от рассмотренных выше субстантивных форм, репрезентируют “опредмеченные” процессы, при этом в них сохраняется временное значение, присущее формам на -агъан, -гъан и -жакъ: предшествование (1), одновременность (2) и следование (3) по отношению к временному плану сказуемого:

1) форма на -агъанлыкъ: Батырны юреги авруйгъанлыкъгъа айып этме тюшмей (Б. Атаев) “За то, что у Батыра болит сердце, не надо его обвинять”. Эркеклер ону ойлашмайгъанлыкъны мен эртеден билемен (Ш. Альбериев) “То, что мужчины об этом не думают, мне давно известно”. Гьайбат оланы бир уьюнде турагъанлыкъ саялы огъар Акъмурза булан кёп олтурма тюше (Ш. Альбериев) “Так как Хайбат живет в одной из их комнат, ей приходится часто посидеть с Акмурзой”.

форма на -гъанлыкъ: Агъа-инилени де аралыкълары бузулгъанлыкъ гёрюне (Б. Атаев) “Видно, что испортились отношения и между братьями”. Солтанмут рус пачагъа хыр тургъанлыкъны да ушатмай (Б. Атаев) “Ему не нравится и то, что Султанмут против русского царя”; Иниси Элдар бий агъасы шагьгъа тартагъанлыкъгъа разилешмей, ачувлана (Б. Атаев) “Младший брат, не соглашаясь, обижается за то, что старший брат тянет его на сторону шаха”.

форма на -ажакълыкъ встречается редко: Амма гележекде Солтан оьзюню юрегине нечик терен яра салажакълыкъны о билмей эди (Ш. Альбериев) “Однако он не знал, что Солтан в будущем так глубоко ранит его сердце”. Шеклик, инанмаслыкъ гючлене (Б. Атаев) “Усиливается сомнительность, недоверие”. В последнем примере форма на -маслыкъ называет опредмеченное действие с отрицательным значением. Данная форма также представлена в турецком (Гузев 1986, 310) и в узбекском (Маматов, 44) языках.

Различие хорошо иллюстрируется сравнением следующих высказываний: Олар бирче турагъанлыкъ – уллу насип “То, что они вместе живут, – большое счастье”. Олар бирче тургъанлыкъ – уллу насип “То, что они вместе жили, – большое счастье”. Олар бирче туражакълыкъ – уллу насип “То, что они будут жить вместе, – большое счастье”. Ср.: Олар бирче турмакълыкъ – уллу насип “То, что они живут вместе, – большое счастье”. В последнем примере выражается действие, индифферентное по отношению к грамматической точке отсчета.

Таким образом, имена действия -макъ, -ыв, -макълыкъ, -ыш просто называют “опредмеченные” действия, тогда как формы “причастие + -лыкъ” сигнализируют о факте совершения действия (в прошлом, настоящем или будущем). У говорящего на кумыкском языке имеется выбор: если ему необходимо актуализировать нелокализованные во времени действия, он выбирает формы -макъ, -макълыкъ и -ыв (реже -ыш), если же есть необходимость в актуализации локализованного во времени действия, говорящий выбирает формы -агъанлыкъ, -гъанлыкъ или -ажакълыкъ.

Субстантивно-адъективные формы

В эту микрокатегорию объединяются, по всей видимости, формы с двумя категориальными значениями: 1) действия, окказионально представляемого в качестве предмета и 2) действия, представляемого в виде признака. Наличие двух категориальных значений в семантической сущности обсуждаемых форм легко объяснить: каждый компонент сложного аффикса внес свой “вклад” в формирование общекатегориального значения данных форм. Вслед за В. Г. Гузевым, эти формы мы будем называть субстантивно-адъективными формами.

В современном кумыкском языке представлены следующие субстантивно-адъективные формы:

Форма на -гъан. В случаях субстантивного использования она функционирует преимущественно в формах категории принадлежности, передавая действие, одновременное с действием сказуемого или предшествующее ему: Ювугъуну гьакъындан эшитгенин, билгенин айтсын (У. Мантаева) “Пусть расскажет, что слышал, что знает о своем друге”. Шо заманда отну гертилей де сен салгъанынг ачыкъ болуп къалажакъ (И. Керимов) “Тогда действительно станет ясно, что пожар устроил ты”. Сюйгенде ят, сюйгенде тур (У. Мантаева) “Когда хочешь ложись, когда захочешь – вставай”.

Материал кумыкского языка свидетельствует о том, что в формах категории принадлежности и склонения обсуждаемая форма обладает синтаксической полифункциональностью и может выступать в роли подлежащего, прямого дополнения, косвенного дополнения и обстоятельства.

В атрибутивной функции форма на -гъан также содержит в своем значении сему одновременности и предшествования по отношению к временному плану всего высказывания (подробно об этом см.: Хангишиев 1985, 50–63; см. также: Гаджиахмедов 1981, 138–143; 1988, 77–85). Болгъан жыйынны гьакъында савлай юрт биледир (И. Ибрагьимов) “О прошедшем собрании, видимо, знает все село”. “Ассаламу алейкум, сирив артсын!” – дедим, олтургъан къойчуланы ягъына ете туруп (Абу-Бакар) “Ассаламу алейкум, да пополнится стадо!” – сказал я, подходя к сидящим чабанам".

Форма с показателем -агъан. Субстантивное использование: Мен правлениени сибирегеним он дёрт йыл бола (Ш. Альбериев) “Уже четырнадцать лет с тех пор, как я подметаю правление”. Ол лап да аривюн, багьалысын сайлайгъангъа ошай (У. Мантаева) “Похоже, он выбирает самое красивое, самое дорогое”.

Атрибутивное использование: Тарихден дарс юрютеген учитель гьар негер де эпсиз илинеген гиши (И. Ибрагьимов) “Преподаватель истории – человек, который пристает ко всяким мелочам”. Шо гёрюнеген уьйлер бизинки (З. Атаева) “Тот дом, который виден, наш”.

Форма с показателем -ажакъ и -ар. В субстантивном использовании данные формы имеют в своем значении сему будущего времени: Дагъыстангъа чыкъгъанда башлап не ерге баражагъын ойлай (М. Ягьияев) “Он обдумывает, когда приедет в Дагестан, сначала куда он пойдет”. Сенден сонг туважакълагъа да пайдалы (Б. Атаев) “Это полезно и тем, кто родится после тебя”. Не айтажагъын билмей (Ш. Альбериев) “Он не знает, что сказать”.

В атрибутивном использовании имеет сему будущего времени: Сени булан гёрюшер гюнню гёзлеймен (З. Атаева) “Я жду дня встречи с тобой”. Энни бизге къаражакъ адам ёкъ (М. Хангишиев) “Теперь нет человека, который мог бы ухаживать за нами”.

Безусловно, названные категориальные значения роднят обсуждаемые формы с именами действия и причастиями. Однако имеется ряд семантических и функциональных особенностей, которые отличают их от этих родственных глагольно-именных категорий.

В сфере субстантивного использования, когда актуализируется первое категориальное значение, от имен действия их отличают имеющиеся у каждой из них временные значения.

В сфере атрибутивного использования, когда реализуется второе категориальное значение, от причастий их отличает отсутствие агентивного значения или какого-либо иного компонента значения, который сигнализировал бы о характере взаимоотношений действия, представляемого в качестве признака, и предмета, являющегося носителем этого признака (Гузев 1990, 122). Заметим, что первая попытка исследования возможных соотношений между предметом, выраженным определяемым, и действием, передаваемым определением, в функции которого выступает причастие, на материале кумыкского языка была предпринята Д.М. Хангишиевым (см.: Хангишиев 1985, 14–19). Так, автор различает “частичную субстантивацию причастий и их употребление в функции имени действия” (Хангишиев 1985, 15). Такая трактовка обсуждаемых понятий в описательных целях вполне оправдана. Однако необходимо подчеркнуть, что причастие, как и любое языковое средство, называющее признак (например, прилагательное), способно субстантивироваться, т.е. передавать в речи предмет – носитель признака. Этот хорошо известный в языкознании коммуникативный прием нельзя смешивать с явлением номинализации действия (вторичной репрезентации), в частности, с представлением действия в виде предмета, т.е. с опредмечиванием самого понятия. Из сказанного следует, что случаи окказиональной субстантивации причастий и субстантивно-адъективных форм (а не субстантивного использования их) не имеют отношения к настоящей теме параграфа и поэтому здесь не рассматриваются (об этом см.: Хангишиев 1985, 14–19).

Причастия (адъективные формы)

Причастие обозначает признак, содержанием которого является действие, или, иными словами, действие, “окказионально представляемое в виде признака” (Гузев 1986, 313). В значениях причастий заключено указание на сопряженность действия с его производителем. Именно наличие у причастий этого “агентивного значения” (Кузнецов 1966, 220–222) и отличает их от субстантивно-адъективных форм в сфере атрибутивного использования (Гузев 1990, 120). В отличие от последних, причастия в функции определения передают в виде признака такое действие, производителем которого является предмет, называемый определяемым (см.: Хангишиев 1985). Именно развитие агентивного значения у рассматриваемых форм и следует считать одним из важнейших проявлений их функциональной специализации и обособления от субстантивно-адъективных форм (Гузев 1990, 120). Особенно ярко агентивное значение причастий проявляется в случае их субстанцивации. Такие образования называют производителя действия: яратгъаным “мой создатель”.

Форма с показателем -гъан представляет в качестве признака не столько действие, сколько состояние, являющееся результатом этого действия: Мен сизин кёп инжитген адамман (М. Хангишиев) “Я человек, который долго мучал вас”. Исбайы гийинген халкъ (И. Ибрагьимов) “Приятно одетые люди”. Состояние, являющееся результатом этого действия, может быть ориентировано в ретроспективную плоскость (см.: Хангишиев 1985, 60 и сл.; Гаджиахмедов 1981, 138–143).

Причастие с показателем -агъан называет в качестве признака действие, которое длительно или регулярно совершается в плане настоящего времени: Эй, элни сюеген, намуслу улан (З.Батырмурзаев) “Эй, любящий народ, честный юноша”. Жавап береген адам болмады (М. Хангишиев) “Не нашелся человек, который мог ответить”.

Формы с показателями -ажакъ и -ар называют в виде признака будущие действия: Сени булан гёрюшер гюнню гёзлеймен (Ш. Альбериев) “Я жду дня встречи с тобой”; Энни бизге къаражакъ адам ёкъ (М. Хангишиев) “Теперь нет человека, который мог ухаживать за нами”.

Материал убеждает нас в том, что сущностным признаком причастий является их коммуникативное предназначение выражать действие, представленное как признак.

В специальной литературе мало уделяется внимания функциональной сущности аналитических адъективных форм. Речь идет об аналитических формах, образованных при помощи показателя количественной аспектуальности тур-: Хомузун илмеге ер тапмай турагъан Али… (Р.Расулов) “Али, который не знает куда повесить свой кумуз…”. Бу лакъыргъа тынглап тургъан Даниял… (М. Ягьияев) “Даниял, который слушал этот разговор…”. Сёнме турагъан отбашгъа Райгьан чурпулар салды (М. Ягьияев) “В очаг, который вот-вот потухнет, Райхан подбросила хворост” и т. д.

Аналитические адъективные формы вместе с синтетическими формами образуют стройную систему, которую можно представить в следующей таблице:

-ажакъ -а/-ып туражакъ
-ар -а/-ып турар
-ма турагъан
-агъан -а/-ып турагъан
-гъан -а/-ып тургъан

В данной таблице, как и в системе времен, можно проследить четкую градацию значений адъективных форм в кумыкском языке: прошедшее – настоящее – ближайшее будущее – будущее.

Два указанных ряда причастий противопоставляются друг другу по признаку длительности/недлительности признака, приписываемого предмету. Как и в системе времен, здесь исключение составляет форма настоящего времени -агъан, которая может репрезентировать и длительные признаки.

Деепричастия

Категория деепричастий в кумыкском языке представляет собой совокупность объединяемых однородными значениями обстоятельств, в качестве которых выступают действия, или, иными словами, действия, окказионально представляемые в виде разного рода обстоятельств (Гузев 1990, 126). У деепричастий отсутствует агентивное значение (информация о производителе действия). Исследователи тюркских языков справедливо определяют функцию адвербиальных форм глагола как функцию выражения сопутствующего действия (Дмитриев 1948, 185; Щербак 1960, 232; Джанмавов, 5–9). В значениях деепричастий имеются временные значения: передаваемые адвербиальными формами действия соотносятся с тем временным планом, в котором протекает уточняемое действие (см.: Гузев 1990, 126).

Деепричастие с показателем -ып выражает в кумыкском языке семантическую сливаемость, смыкаемость обозначаемого им действия: Алини тюкенге де йиберип, ол аш этмеге гиришди (Абуков) “Отправив Али в магазин, он принялся готовить еду”. Ол, ишин ёлдашларына тапшуруп, къыргъа чыкъды (Къ.Шамсутдинов) “Он, поручив работу товарищам, вышел на улицу”. В этих примерах четко выделяется семантическая сливаемость действий, обозначенных глагольными формами. Хотя действия и членимы, однако следует подчеркнуть еше раз непрерывность совершения этих действий. Такое значение форма -ып имеет во многих тюркских языках (Иванов 1969, 188; Гузев 1990, 126; Алланазаров, 30 и др.).

Деепричастие с показателем , а также аналитическая адвербиальная форма -а туруп, в отличие от предыдущей формы, имеют в своем семантическом потенциале семему, сигнализирующую о том, что действие, выражаемое деепричастием, накладывается на действие основного глагола. Атия, яшны нечик токътатагъанны билмей, гьалекленди (У. Мантаева) “Атия, не зная, как успокоить ребенка, заволновалась”. Бираздан уьйге сёйлей, кюлей туруп беш-алты гиши гирди (Керимов) “Через некоторое время, разговаривая и смеясь, в комнату вошли пять-шесть человек”.

Однако следует различать обсуждаемые синтетическую и аналитическую формы деепричастий. Анализ функционирования этих форм в строе развернутого предложения показал, что эти формы в некоторой степени характеризуются своеобразными отношениями со спрягаемыми формами глагола. Отличие это состоит в том, что адвербиальная конструкция -а туруп, часто выражает неполноту действия, ко времени которого совершается основное действие, что не свойственно функционально-семантической природе деепричастия с показателем .

В свое время еще авторы “Грамматики алтайских языков” справедливо отмечали, что деепричастие -гъынча выражает “предел для действия следующего глагола” (Гр.алт.яз., 182). Такая функциональная характеристика полностью определяет семантическую сущность деепричастия -гъынча в кумыкском языке. Дав къарангы болгъунча узатылды (Керимов) “Битва продолжалась до тех пор, пока не стемнело”. Къурдаш къызлар геч болгъунча лакъырлашып турдулар (Къ.Шамсутдинов) “Подруги беседовали допоздна”. Рассматриваемая адвербиальная форма выражает в кумыкском языке только финальный предел действия, тогда как в некоторых тюркских языках она может репрезентировать и начальный предел действия, например, в староанатолийско-тюркском языке (Гузев 1990, 128).

Деепричастие с показателем -гъанлы обозначает действие, представляющее собой хронологически исходную точку другого, то есть имеет значение “с тех пор”. “Билемисен, мен анамдан тувгъанлы бир яхшылыкъ да гёрмегенмен”, – деди ол (И. Керимов) “Знаешь, с тех пор как я родился, я не видел ничего хорошего”, – сказал он“. Мен телефон сёйлейгенли, пырх-пырх деп кюлеп тургъан экен Запир (И. Ибрагьимов) ”Все время, пока я разговаривал по телефону, Закир, оказывается, смеялся". В отличие от формы -гъынча, адвербиальная форма -гъанлы выражает начальный предел действия.

Деепричастие -докъ обозначает действие, со времени совершения которого сразу же начинается действие, выражаемое личной формой глагола (Джанмавов,190). Доктор гелгендокъ, ол туруп, госпитальны бавуна чыкъды ( И. Керимов) “Как только пришёл доктор, он встал и вышел в сад госпиталя”. Къыргъа чыкъгъандокъ, арив ийис урунду (И. Керимов) “Как только вышли на улицу, приятно запахло”.

Интересно заметить, что в своем сопряженном использовании деепричастие -докъ не употребляется с аспектно-временными формами настоящего-будущего и аналитическими формами настоящего и прошедшего времен, образованными с помощью вспомогательного глагола тур-, который придает основному глаголу семантику длительности и кратности действия. Даже в тех случаях, когда за деепричастием -докъ следуют временные формы, обозначающие длительные действия, они выражают не продолжительные во времени действия, а обычные, многократные действия. Это следует объяснить тем, что адвербиальная форма глагола -докъ с оттенком мгновенности действия требует, чтобы соотносимые с ним глагольные формы имели наименьшую временную квантитативность действия.

Форма с показателем -май имеет в своем значении отрицательную сему, сигнализирующую об отсутствии действия-обстоятельства, что позволяет этому деепричастию передавать узуальный смысл “не совершая чего-либо”: Дерт гетерми, тююн таймай юрекден, Шынжырлы бугъав таймай билекден?! (Й. Къазакъ) “Пройдет ли горе до тех пор, пока думы не покинут сердце, До тех пор, пока с рук не падут кандалы?!”

В значении родственной формы -майлы представлены следующие смыслы: 1) “не совершая чего-либо”, 2) временной смысл – “прежде чем совершится действие, мыслимое как обстоятельство”: Оьлмес, казасын жабардан айырмайлы, участкасына гёз гездирди (М. Хангишиев) “Ольмес, не отрывая своей мотыги от земли, повел глазами по участку”. Эр намусун кютмейли, чечебизми белибиз (из народной песни) “До тех пор, пока не выполним долг мужчины, не будем знать покоя” (букв. “не освободим свои пояса”).

На наш взгляд, Ю. Д. Джанмавов в поисках эмпирического многообразия значений деепричастных форм кумыкского глагола, а также в поисках сравнения выявленных значений со значениями адвербиальных форм в других тюркских языках, не заметил системообразующие функционально-семантические связи и отношения между отдельными грамматическими формами категории деепричастия. Так, можно было глубже интерпретировать вопрос о значениях предшествования и одновременности, представленных в семантической сущности обстоятельственных форм глагола в кумыкском языке. А.М.Пешковский говорил, что “…если одна и та же форма обозначает и прошедшее и будущее, ясно, что она не обозначает ни того, ни другого” (Пешковский, 126). Думается, что поиски значений одновременности и предшествования в тюркских деепричастиях продиктованы нормами других языков, в частности, русского, где категория вида с неизбежностью вызывает представления о подобных значениях. Не выдерживает критики и смешение обстоятельственных значений с акционсартовыми значениями. Как нам представляется, гораздо вернее и перспективнее изучать в тюркских языках типы соотнесения и отнесения двух действий, осуществляемых на основе связей деепричастных форм с конечными глагольными формами.

Если этот последний глагольный вопрос интерпретировать достаточно глубоко, то выявились бы и функционально-семантические связи деепричастных форм -ып и , с одной стороны, и форм с показателями -гъанлы, -гъынча, -докъ, с другой. Первые из них – относимые к другому глаголу формы, вторые – соотносимые с ним. При этом у деепричастий с временным значением наблюдаются очень интересные закономерности их соотнесения с основными глагольными формами: грамматически время деепричастия определяется по отношению ко времени основной глагольной формы (так называемое относительное время), тогда как синтаксически и семантически реальное время основного действия определяется именно обстоятельствами времени, выражаемыми посредством деепричастий. Адвербиальные формы -гъанлы и -гъынча имеют в своём семантическом потенциале сему, сигнализирующую о пределе основного действия, что позволяет этим деепричастным формам соответственно передавать два окказиональных смысла: 1) предел в плоскости прошедшего и 2) предел в плоскости будущего.

В зависимости от потребностей практической познавательной деятельности субъект речи передает действия-состояния либо как нечто целое, нерасчлененное, монолитное, либо как расчленённое, дифференцированное, либо на фоне других действий, либо релятивно и т. д. Изучение деепричастий приводит к выводу, что их значения различаются таксисными компонентами, то есть тем, о какой разновидности связей между действием-обстоятельством и уточняемым действием сигнализирует каждое из них (см. Гузев 1990, 129). Специальное изучение таксисных ситуаций в кумыкском языке дает толчок для дальнейших размышлений над проблемами аспектуальных возможностей кумыкского глагола, поскольку в речи аспектуальные, темпоральные и таксисные значения тесно переплетаются друг с другом, выступая как компоненты комплексного семантического целого.

Таким образом, все изложенное подтверждает следующую точку зрения: с функционально-семантической точки зрения, все именные формы кумыкского глагола на основе однородности значений и общности коммуникативного предназначения объединяются в единую общую категорию номинализации действия, распадающуюся на несколько микрокатегорий. Состав и парадигма этой категории:

имена действия (субстантивные формы) – формы на -макъ, -макълыкъ, -ыв, -ыш (непродуктивная форма); -агъанлыкъ, -гъанлыкъ, -ажакълыкъ;
субстантивно-адъективные формы: -гъан, -агъан, -ар, -ажакъ;
причастия (адъективные формы): -гъан, -агъан, -ар, -ажакъ;
деепричастия (адвербиальные формы): -ып, , -гъынча, -гъанлы, -докъ, -май, -майлы.

Состав категории номинализации действия в кумыкском языке увеличивается за счет аналитических форм длительного аспекта, конституируемых аспектуальным показателем тур-.

Сущностной характеристикой именных форм является вторичная репрезентация – репрезентация действия в виде предмета или признака.

Было предложено уточнение категориальной принадлежности ряда глагольных форм кумыкского языка.