Словоизменительные категории имени

Категория множественности

К обоснованию категории множественности

Категория множественности представляет собой одну из реализаций значительно более широкой категории квантитативности, под которой следует понимать совокупность языковых средств, служащих выражению количественных значений. Квантитативная актуализация – одна из обязательных форм существования субстанции, и поэтому выражение количественных отношений в языке представляет собой универсалию.

Основным назначением категории числа имен существительных является количественная актуализация обозначаемого именем понятия. Как пишет С. Д. Кацнельсон, “грамматический процесс актуализации (или делимитации) имен имеет целью ограничение выражаемого именем виртуального понятия с помощью грамматических средств” (Кацнельсон, 28). Рассматривая квантитативную актуализацию как основную содержательную функцию категории числа, он же отмечает, что противоположение форм единственного и множественного числа служит целям первичной квантитативной актуализации понятия при использовании его в речевой коммуникации (Кацнельсон, 28–29). Безусловно, “сила” квантитативной актуализации проявляется в определенных контекстуально-ситуативных условиях, в функционировании данной формы в конкретном языке.

Вопрос о категории числа продолжает оставаться одним из актуальнейших вопросов теоретической грамматики тюркских языков, о чем свидетельствует обилие работ по этой проблеме в тюркологии. Особый интерес при этом проявляется к исследованию генезиса показателей множественного числа. Дань этой проблеме отдали немало тюркологов и алтаистов. (Подробный обзор точек зрения см.: Дмитриев 1956а, 65–71; Кононов 1969; Щербак 1970, 87–99), Серебренников 1970, 49–53; см. также: Щербак 1977, 82–95, Кадыраджиев, 37–51).

Наиболее полные сведения о структурно-семантической организации этой категории содержатся в трудах Т. Ковальского, К. Грёнбека, Н. К. Дмитриева, А. М. Щербака, А. Н. Кононова, С. Н. Иванова, В. Г. Гузева, Д. М. Насилова и других авторов (см. их работы в библиографии). Специальных исследований, освещающих состояние разработки указанной категории в современном кумыкском языке, по существу нет. Сведения, содержащиеся в нормативных грамматиках кумыкского языка (Дмитриев 1940; Хангишиев 1995), а также в специальной статье автора этих строк (Гаджиахмедов 1985а), не отражают глубинных, скрытых от непосредственного наблюдения свойств категории множественности. Вводимый материал кумыкского языка становится предметом проверки и уточнения существующих теоретических посылок в современной тюркологии, а также системного осмысления эмпирического многообразия значений числовых форм в сравнительном аспекте.

Сначала рассмотрим вопрос о статусе категории числа в свете современных тюркологических исследований. На первый взгляд, создается впечатление, что число в грамматике – категория значительно более “прозрачная”, чем, например, такие словоизменительные категории, как склонение, залог, время: она как бы копирует различия, существующие в экстралингвистической действительности. Поэтому нет ничего удивительного в том, что с давних пор и до наших дней многие тюркологи определяют семантическую сущность категории числа как противопоставление единичности и множественности. Однако категория числа репрезентирует данное значение лишь опосредованно, и в употреблении словоформ числа наблюдаются “необычности”: категориальные значения числовых форм окружены рядом некатегориальных значений, создающих потенциальные семы, связанные условиями коммуникации, целенаправленностью речевого акта. Семантическая и функциональная сложность этой, на первый взгляд, формально простой категории обусловила и многообразие ее интерпретаций в тюркологической науке.

Большинство тюркологов представляет категориальное значение числа в виде бинарной оппозиции: форма множественного числа с показателем -лар противопоставляется форме без этого показателя, которая рассматривается как форма с нулевым показателем. Традиционное понимание нулевой морфемы как равноправной морфологической единицы не только вступает в конфликт с общепринятыми определениями морфемы, но и нарушает принципы типологического анализа. Трактовка морфем эксплицитных и морфемы нулевой как равноправных, доведенная до логического завершения, делает бессмысленным и непонятным типологическое различение флективных и аналитических языков (Иванова, 167). Различие между ними снимается, раз к бесфлексийным формам аналитических языков искусственно присчитывается еще одна морфема – нулевая (Смирницкий 1959, § 10; Зиндер, Строева, § 25). Действительно, если к любой форме единственного числа в тюркских языках присчитывать нулевую морфему, то исчезает так характерная для них “бедность” основной формы слова, которая типологически выделяет данную семью языков из языков флективных.

Более того, постоянное, закрепленное отсутствие морфемы не может рассматриваться как нулевая морфема, ибо нуль не может создавать собственного парадигматического ряда, он может только функционировать при определенных условиях в реально существующем морфологическом ряду (Иванова, 165–166). Тюркологи в любом случае отсутствия морфемы пользуются термином “нулевая морфема” (кроме В. Г. Гузева и Д. М. Насилова 1975, 36). Если признать наличие нуля во всех случаях постоянного отсутствия морфологического показателя той или иной грамматической категории, можно договориться до множественности нулей. Так, в слове ат “лошадь” можно выделить сразу, по крайней мере, три нуля. А сколько же нулей у слова уьй “дом”, если его сравнить со словоформой уьйдегилеригиздегилерденмен “я из тех, кто из вашего дома”? Однако, если морфема понимается как единица, имеющая не только содержание, но и звуковую форму (Бодуэн де Куртенэ 1963, 282; Маслов, 164), то включение нулевой морфемы в общий морфемный ряд недопустимо, потому что такое положение внутренне противоречиво. Вряд ли правомерно трактовать отсутствие звуковой формы как форму.

Еще английский лингвист Ч. Е. Базелл обратил внимание на необходимость иной интерпретации некоторых грамматических категорий тюркских языков, в частности, категорий склонения и числа. Он пишет: “…Не указывает ли так называемый нулевой суффикс именительного падежа просто на отсутствие падежа, а так называемый нулевой суффикс единственного числа просто на отсутствие числа?” (Базелл, 23).

По-видимому, позиция лингвиста по отношению к нулевой морфеме должна определяться его трактовкой морфемы как таковой. Если считать, что морфемой является любое различительное средство (в том числе и внесегментные средства), то для морфемы несущественны ее звуковое выражение и линейная выделимость, а важна только выделимость парадигматическая, тогда нулевая морфема действительно равноправна с морфемами эксплицитными и может быть включена в счет морфем при определении морфемного состава слова. Если же морфема понимается как единица, за определенным экспонентом которой закреплено то или иное содержание, как единица, линейно выделимая, то включение нулевой морфемы в общий морфемный ряд недопустимо, потому что такое положение внутренне противоречиво (Иванов, 167). Если это так, необходимо отказаться от термина “единственное число” в тюркских языках, так как вряд ли правомерно трактовать отсутствие звуковой формы как форму.

Оригинальна трактовка категории числа в тюркских языках у В. Г. Гузева и Д. М. Насилова (Гузев и Насилов 1975, 98–111; 1981, 27–28), которые предлагают два пути решения вопроса о категории числа в тюркских языках:

  1. признать, что данная категория конституируется формой с -лар и конструкцией “бир + имя”, которые объединены в один ряд общим значением количества;

  2. признать, что в морфологии представлена только одна форма – форма с -лар, являющаяся самостоятельным, автономным средством указания на множественность предметов, не входящим ни в какие морфологические ряды.

Первая точка зрения неприемлема для тюркских языков, и почти не обсуждается вопрос о том, подтверждается ли она фактами языков иного строя и других семей (Гузев и Насилов 1981, 24). Способность некоторых агглютинативных показателей “противополагаться не употреблению другого, а неупотреблению этого же аффикса” отмечена Д. И. Еловковым и В. Б. Касевичем в бирманском языке. Это явление наводит исследователей на мысль о необходимости реинтерпретации распространенного представления о том, что морфологическая категория “создается оппозицией соответствующих форм – по меньшей мере двух” (Еловков и Касевич, 75–76).

По мнению В. Г. Гузева, категория числа в тюркских языках представляет собой одночленную категорию, где “форма множественности является самостоятельным автономным морфологическим средством указания на множественность предметов и не входит ни в какие морфологические ряды” (Гузев 1987, 69–70).

Такая оригинальная концепция, предложенная В. Г. Гузевым и Д. М. Насиловым, не всегда срабатывает на материале кумыкского языка.

Авторы отмечают: “Лишенная количественной информации основная форма не может составлять с формой с показателем -лар грамматического ряда, поскольку они не имеют общего грамматического значения. Указание на множество осуществляется в тюркских языках с помощью специфического форманта, указание на единичность предмета осуществляется путем употребления перед именем числительного бир ”один“ (Гузев и Насилов 1981, 27). Несомненно, количественный определитель бир ”один“ указывает на один исчисляемый предмет. Тем не менее мысль о полной индифферентности формы без -лар к количеству передаваемых существительным предметов мы считаем некорректной. Вот примеры, в которых основные формы указывают на единичный денотат: Вова къара ябушгъанланы гёрсетди. Сонг алаша терекден узатылып оьгюзьемиш де алды (М. Ягьияев) ”Вова показал на черный боярышник. Затем потянулся и достал с низкого дерева мушмулу“. Ит гьаплай, тек алгьа гелмей (М. Ягьияев) ”Собака лает, но не двигается вперед“. Ср. Итлер булан оьсген Сайит оланы хасиятларын яхшы биле (М. Ягьияев) ”Саит, который вырос среди собак, хорошо знает их повадки".

Индифферентность основной формы имени к количеству называемых именем денотатов отмечают многие тюркологи (Кононов 1960, 74; 1956, 67; Дмитриев 1948, 173; Щербак 1977, 90; Любимов, 78; Кумаков, 65; Меновщиков, 83 и др.). Хотя материал кумыкского языка подтверждает данное предположение (Ит адамгъа кёмек эте туруп гелген жан “Собака – животное, которое всегда помогало человеку”), тем не менее из способности формы без показателя множественности соотноситься как с одним, так и с множеством денотатов нельзя сделать вывод о том, что “нулевая форма тюркских существительных не есть форма единственного числа” (Любимов, 80–81). И в примерах типа къойчуну хабары “рассказ чабана” некий неиндивидуализированный, идеальный элемент множества (класса), обозначаемого именем в форме единственного числа, представляется как символ всего множества. Однако, с общепознавательной точки зрения, идеальный “эталонный объект” всегда соотносится с классом реальных объектов. Именно поэтому он является эталонным, воплощает в себе существенные признаки класса. Во всех языках, в которых оно представлено, единственное число выражает идеальный тип, инвариантный образ объекта. Подобное в языке возможно, наверное, потому, что нет четкой грани между единственным и множественным, находящимися в тесной и органической связи. Ф. Энгельс писал: “…единица и множественность являются нераздельными, проникающими друг в друга понятиями, и …множественность так же создается в единице, как и единица во множественности” (Энгельс, 208; Маркс и Энгельс, 43; Цехмистро, 3).

Говоря о грамматической индифферентности немаркированного имени, особо важно отметить его безотносительность к субстантивности/несубстантивности, то есть употребление и в субстантивной функции – как существительное – и в несубстантивных функциях – адъективной или адвербиальной. Ср. Алтын гюмюшден багьа “Золото дороже серебра”. Ол тюкенден алтын сагьат алды “Он купил в магазине золотые часы”.

Имена, обозначающие лица, в отличие от предметных имен, свободно выражают значение единичности, которое является для них главным. Анварны уллу агъасы огъар Владивостокдан бир бичакъ алып гелген (И. Керимов) “Старший брат Анвара принес ему из Владивостока нож”. Комендант не этегенин билмей айлана эди (И. Керимов) “Комендант ходил, не зная, что делать”.

Значение единичности, выражаемое формой без показателя -лар, отмечают исследователи азербайджанского (Муасир аз., 31), турецкого (Щербак 1977, 90), чувашского (Сергеев, 3–8), якутского (Гр. совр. як. яз., 127), татарского (Тат. гр., 37), ногайского и шорского (Щербак 1977, 90, Дульзон, 11) и других языков.

Поскольку рассматриваемая форма не исключает при определенных условиях значения единичности и этим противостоит форме множественного числа, составляя с ней особого рода коррелятивную пару, это дает основание сохранять для нее традиционное название формы единственного числа. Как справедливо заметил Фердинанд де Соссюр, язык может удовольствоваться противопоставлением чего-либо ничему (Соссюр 1933, 93).

Мы считаем также некорректным на этой основе отрицать одну из форм категории числа. Если отдельное слово не оформлено специфическим показателем для выражения категории множества, то это не значит, что его содержание не заключает в себе этой категории (Меновщиков, 82–83). Содержание может быть облечено в различную форму (Холодович, 15). Хотя основная форма имени существительного сама по себе и выражает родовое понятие данного класса предметов, однако на основании этого было бы неправомерным отрицать форму без -лар как числовую. Противоречие между формой слова и его содержанием наблюдается во многих языках мира. Далеко не все грамматические значения в языках мира выявляются по материальному облику самого слова. “Многие грамматические категории оказываются…запрятанными в значениях слов и синтаксических связях слов” (Кацнельсон, 82). Существительные, оформленные падежными аффиксами или аффиксами принадлежности, несомненно, являются соотносительными числовыми формами: дарсгъа гирмек “заходить на урок” – дарслагъа юрюмек “ходить на уроки”, къолун тутмакъ “взять за руку” – къолларын тутмакь “взять за руки” и т. д. Приведенные выше факты не согласуются с утверждением о необязательности в тюркских языках в речи количественной характеристики предметов.

Объяснение числовых противопоставлений в тюркских языках нельзя строить только на основе противопоставленности основной формы субстантивов форме с показателем -лар. На наш взгляд, необходимо еще рассмотреть противопоставленность по числу в системе падежных аффиксов, а также аффиксов принадлежности. Возможно, в древнетюркском языке основная форма имени была индифферентна к понятию числа. Однако в современных тюркских языках, не без влияния индоевропейских языков, наблюдается тенденция к квантитативной актуализации основной формы имени. Квантитативная актуализация выражаемого основной формой понятия особенно хорошо наблюдается в определенных контекстуально-ситуативных условиях. Мы исходим из принципа субстанциальной морфологии, согласно которому каждая грамматическая форма является носителем всех значений, присущих ей объективно.

Наконец, нельзя согласиться с теми исследователями, которые ставят под сомнение наличие категории числа в тюркских языках. По мнению Л.Р.Тумиянц, “если учесть, что любая грамматическая категория должна включать в себя не менее двух категориальных форм, то выделение категории числа в туркменском языке как грамматической невозможно… Если формы галам, адам не являются категориальными формами единственного числа, то можно утверждать, что и формы галамлар, адамлар не являются категориальными формами числа, поскольку они выражают значение множественности не в противопоставлении формам галам, адам” (Тумиянц, 51). Правы те исследователи туркменского языка, которые признают категорию числа (Гр. турк. яз., 85; Ср. гр. рус. и турк. яз., 53).

Экспрессивные способы выражения множественности

Для понимания формальной организации категории числа представляются существенными факты, связанные с экспрессивным выражением множественности. Тюркологи выделяют два типа экспрессивного выражения множественности: 1) повтор одинаковых слов и 2) сочетание двух слов с близкими друг другу значениями (Иванов 1969, 43). Полную редупликацию как средство выражения множественности впервые отмечает Н. К. Дмитриев в словах типа жут-жут “парами”,сирив-сирив “стадами”, табун-табун “стаями” (Дмитриев 1940, 47): Абзар кёл-кёл… (К. Абуков) “Во дворе лужи”.

На наш взгляд, полную редупликацию в современном кумыкском языке нельзя считать средством выражения множественности, так как удвоение отражается на семантике, а удвоенное существительное синтаксически используется главным образом в качестве обстоятельственной характеристики действия. Было бы справедливее рассматривать удвоенные имена существительные в системе наречий (Кононов 1956, 301). Сходную функцию выполняют удвоенные имена существительные в тунгусо-манчжурских языках (Цинциус и Летягина 200–203).

Второй тип экспрессивного выражения множественности в современном кумыкском языке встречается довольно-таки часто. Поскольку идея множественности в данном случае выражается композитами, в состав которых входят слова с разнообразными коррелятивными отношениями, мы можем говорить, что им свойственно выражение представлений о множественном неоднородном, как, например, в классическом случае передачи понятия “родители” путем сочетания слов “мать” и “отец” и т.п. (Цинциус и Летягина, 210). Къыз … атасына-анасына ялбарса да, Ярашлар мадарлы яшай (А. Мамаев) “Несмотря на то, что девушка жалуется на своих родителей, Яраш со своей семьей живет неплохо”. Сонг ана-бала бирче шат кюйде школадан чыкъды (И. Керимов) “После мать с ребенком радостные вышли из школы”.

По характеру семантико-лексических отношений между коррелятивными словами, образующими композиты со значением неоднородного множественного, выделяются члены композиты, находящиеся в синонимичных и антонимичных отношениях (Цинциус 1971, 132–133). Синонимические парные сочетания охватывают самые разнообразные семантические пласты: дос-ювукъ “друзья” (друг + близкий), таныш-билиш “знакомые” (знакомый + знание), тюбек-савут “оружие” (ружьё + оружие), хадира-хума “миски” (тарелка + большая глиняная чаша) и т. д. Антонимичные сочетания широко представлены среди терминов родства и свойства, где выражение неоднородного множества свойственно композитам, у которых в коррелятивных отношениях находятся слова с оппозицией значений по полу или по возрасту. Сюда же относятся композиты: ата-ана “родители” (мать + отец), агъа-ини “братья” (старший брат + младший брат), эр-кьатын “супруги” (муж + жена) и др. (См.: Гаджиахмедов 1985, 138). Помимо терминов родства и свойства к группе композит, компоненты которых являются по отношению друг к другу антонимами, может быть отнесено еще несколько примеров со значением неоднородного множества: гече-гюн “сутки” (ночь + день), къол-аякъ “конечности” (рука + нога), улан-къыз “дети” (мальчик + девочка).

Во многих алтайских языках в композитах сочинительного типа оба члена равноправны, они без ущерба смыслу могут меняться местами (Цинциус и Летягина, 213). Тем не менее в кумыкском языке ведущим, как правило, является компонент, который в семантико-лексическом отношении выражает представление о более значимом (в социальном или ином плане), – это первый компонент композиты.

Для усиления идеи членимой множественности, обилия чего-либо композиты могут оформляться аффиксом множественности (Кононов: 1960, 82; Гр. совр. башк. яз.,121). В кумыкском языке аффикс множественности может присоединяться или к обоим компонентам сложного слова, или ко второму компоненту. Онг якъда къатын-кьызланы къувунлу тавушлары чалынды (А. Мамаев). “С правой стороны послышались взволнованные женские голоса”. Уьч ягъындан бавлар-бахчалар, дёртюнчюсюнден де къарлы тавлар булан къуршалгъан (И. Керимов). “С трех сторон окружают сады, бахчи, а с четвертой стороны – снежные горы”.

Похожий способ выражения множественности реализуется сочетанием слова с фонетически похожим на него словом-призвуком, словом-отзвуком (“эхом”, самостоятельно не употребляющимся). Например: яш-юш “дети”, зат-мат “вещи”, къарт-къурт “старики”, хапта-хупта “тряпье”, етим-ютум “сироты” и др. Къарт-къуртгъа, яш-юшгъа не дейлер (И. Керимов). “От стариков, детей чего они хотят”. Къалкъыларда къарт-къурт, яш-юш буса къушлардай тереклеге къонгъан (А. Мамаев). “На крышах старики, дети же, как птицы, на деревьях сидят”; татар. Газетачылар галим-голаманы хурлыйлар “Газетчики ругают ученых-мужей” (Ганиев 1982, 38).

В группе примеров типа ата-ана экспрессивное значение множества создается объединением различных, но в чем-то сходных предметов. Различие единиц при несомненном сходстве их, ибо это последнее является условием их объединения, и представляет собой одно из значений формы множественного числа в кумыкском языке. В группе примеров типа яш-юш “дети” указанное свойство экспрессивного выражения множественности проступает еще нагляднее: юш, например, в кумыкском языке не существует отдельно от слова яш. Это что-то похожее на слово яш, но вместе с тем и отличное от него.

Помимо количественной актуализации денотатов существительные типа яш-юш “дети” передают оттенки пренебрежительности, уничижительности. Ср.: татар. китап-митап “книги”, кыз-мыз “девочки”, аракы-моракы “водка” и т. д.

Другим важным средством экспрессивного выражения множественности является сочетание имен существительных, имеющих форму единственного числа, с послелогом булан “с”. Бир хыянат чы болуп чыгъа къозу булан улакъгъа, бузав булан гёдекге (И. Ибрагьимов) “Какая-нибудь беда обязательно случится с ягнятами и козлятами, с телятами и буйволятами”. Гьали бизге бал булан чайдан яхшы зат ёкъ (М. Ягьияев) “Сейчас для нас лучше, чем чай с сахаром, ничего нет”.

Разные падежные формы имен существительных в составе композит (исх. + дат.; осн.+ исх.) также являются средством выражения множественности: Базардан-базаргъа чаба туруп амал эте (К. Абуков) “Выкручивается, бегая с базара на базар”. Жумагюн геч болгъунча тюкен-тюкенден айлана къалдым (И. Керимов) “В пятницу допоздна бегал по магазинам”.

Интересна и такая форма экспрессивного выражения множественности: …Айсени деп, къол силлеп, уьйлю-уьюне гетип къалды (И. Керимов). “Сказав ”да ну тебя“ и махнув рукой, все ушли по домам”. Библиотекадагъы бары да китапланы ерли- ерине салдым (З. Атаева) “Я расставил все книги в библиотеке по местам”. Специфическим оттенком рассматриваемой экспрессивной формы является обозначение распределенной множественности денотатов.

Широкое употребление парных сочетаний для выражения множественности в кумыкском языке можно рассматривать как реликт более древнего состояния тюркских языков, когда сфера употребления аффикса -лар была ограничена. В связи с универсализацией использования -лар необходимость в парных сочетаниях отпала.

Семантическая организация категории множественности

Многообразие содержательных функций категории числа, прихотливая дистрибуция форм единственного и множественного числа в пределах некатегориальных значений создают сложную для исследователя картину. Тем не менее характер интерпретации категории числа зависит, в первую очередь, от установления семантического объема данной категории, выяснения категориальных и некатегориальных значений, анализа их связи и взаимодействия с лексикой, выявления различных факторов, определяющих формальное выражение этих функций. Существующие в кумыкском языкознании исследования не отражают содержательный потенциал исследуемой категории (см.: Дмитриев 1940, 172–176; Гаджиахмедов 1985а, 149–154; Хангишиев, 23–26).

Некатегориальные значения единственного числа

В лингвистической литературе отмечается, что имя существительное может не только обозначать конкретный, реально воспринимаемый предмет, имеющий пространственно-временные характеристики, но и называть этот предмет абстрактно, выражать идею, понятие предмета или указывать на его качественные характеристики. Еще А. А. Потебня отмечал, что в ряде случаев множество в языке представляется через единицу, которая служит символом этого множества (Потебня 1968, 95). Эту же мысль мы находим у В. В. Виноградова (1947, 168–169), Д. И. Руденко (47) и других исследователей индоевропейских языков. Данное значение имени считают основным в семантической сущности единственного числа почти все тюркологи (см.: Кононов 1960, 74–75; Дмитриев 1956 а, 65–67; Иванов 1969, 34; Щербак 1947, 90; Гр.совр. башк.яз., 117; Гр.совр.як.яз., 127 и др.). Ср.: кум. Ит адамгъа аз къуллукъ этгенми? (М. Абуков). “Собака разве мало пользы приносила человеку?”; др.-тюрк. Кудук сувында балык йок “В колодезной воде рыбы не бывает”; тур. Ат чок файдалы бир гьайвандыр “Лошадь очень полезное животное” (Кондратьев 1981, 36). В приведенных примерах некий индивидуализированный, идеальный элемент множества (класса), обозначаемого именем в форме единственного числа, представляется как символ всего множества.

Способность форм единственного числа обозначать не только один, но и несколько денотатов побудило некоторых лингвистов отказаться от традиционного определения категории числа. Широта же его значения привела к тому, что единственное число стало вообще рассматриваться как форма, выражающая безотносительность к идее числа, как “нулевое число” (Johanson R.)

Анализ фактического материала современного кумыкского языка позволяет прийти к следующему выводу: кумыкское единственное число в одних контекстуально-ситуативных условиях указывает на единичность предмета (а), в других случаях существительное без показателя множественности приобретает собирательно-обобщенное значение и обозначает инвариантный образ целого класса или рода предметов (б):

а) Агъмат уьйге шат къайтды (И. Керимов) “Ахмед вернулся домой радостный”. Сен мени оьлтюрюп боласан. Къолунгда тапанча (М. Ягьияев) “Ты можешь убить меня. У тебя в руках пистолет”. Картоп арчыллап турагъан Мадина чакъда-чакъда уланына къарай (Ш. Альбериев) “Мадина, которая чистит картошку, временами поглядывает на сына”;

б) Тюбек атылгъан сонг, …шып болуп къалды (М. Абуков) “После того, как ружье выстрелило, наступила тишина…”. Баласы бар бёрю ювукъ арадагъы къотанлагъа тиймей (М. Абуков) “Волчица, если у нее есть волчата, в ближайшие кутаны не заходит”. Капитангъа инамлы ёлдашлар да тарыкъ (Ш. Альбериев) “Капитану нужны и надежные друзья”.

Несомненно, единичность предмета в тюркских языках конкретизируется сочетанием существительного с количественными определителями бир “один” или биргине-бир “единственный”: Бир къартыкъ артыкъ къала (М. Ягьияев) “Одна кукуруза остается лишней”. Арабызда биргине-бир математик… (И. Керимов) “Среди нас только один математик”.

Единственное число агентивных существительных может выступать синонимом множественного числа в определенных контекстуально-ситуативных условиях: Шо зат язывчугъа (язывчулагъа) пуршав эте “Это мешает писателю/писателям”. Къойчугъа (къойчулагъа) къышдан эсе язбашда къыйын бола (З. Атаева) “Чабану весной приходится труднее, чем зимой”. В подобных примерах ни в коем случае нельзя говорить о совпадении значений коррелирующих форм. Иногда, например, утверждают, что “единственное число может быть употреблено вместо множественного” (Загиров 1982, 34, 35; 1990, 45). Это неверно. Различие между собирательностью и множественностью глубоко диалектично, собирательность не исключает различий у единичных представителей данного целого, но фиксирует общее, имеющееся во всех единицах собирательного множества; в свою очередь, форма множественного числа возможна лишь в той мере, в какой данные единицы имеют что-то общее, но она фиксирует и различия. Форма без показателя множественности обозначает тождественность предмета с самим собой (при выражении единичности) или с однородными предметами (при выражении собирательности), а форма множественного числа обозначает различие между входящими в данное множество единицами (Иванов 1975, 93). Денотативная основа смысла в подобных выражениях одна и та же, однако в текстах форма без показателя множественности передает значение “репрезентативной собирательной единичности” (Бондарко 1978, 110), а в текстах с формой множественного числа на первый план выдвигается семантика неопределенной множественности.

Обобщенно-номинативная сема, типичная для неаффигированной формы числа, несовместима с собственными именами существительными, которые обозначают единичный денотат. Для нарицательных одушевленных существительных обобщенно-собирательная семантика формы единственного числа становится практически регулярной. Здесь налицо взаимодействие морфологической категории числа с лексико-грамматическими разрядами существительных.

Функционирование формы единственного числа с обобщенно-номинативным значением характерно и для лексем, которые выступают родовыми понятиями по отношению к видовым понятиям – как одушевленным, так и неодушевленным существительным. Например: Гьайвангъа бизде яман тюгюл (М. Абуков) “Животному у нас неплохо”. Емишни къайда йибере эдигиз? (И. Керимов) “Куда вы отправляли фрукты?”

Исследование материала кумыкского языка показывает, что обобщенно-собирательная семантика свойственна определенным лексико-грамматическим разрядам существительных. Рассматриваемое значение репрезентируют следующие разряды конкретных имен.

  1. Названия растений (деревьев, кустов, цветов и др.), которые в определенных контекстуально-ситуативных условиях могут передавать различные оттенки обобщенности и собирательности: …Бу ерлерде чум оьсмей. Гертиден де булай кана ерде чум оьсеми? Чум гюн тиеген ерни сюе чи (М. Ягьияев) “В этих местах кизил не растет. Действительно, в такой тени разве кизил растет? Кизил любит солнечное место”.

  2. Названия плодов растений, овощей: Бавларда аслу гьалда юзюм оьсдюрюле эди (М. Абуков) “В садах в основном выращивали виноград”. Гьабижайы, бурчагъы, къабагъы, картобу, согъаны, самырсагъы да бола эди (М. Абуков) “У них бывала кукуруза, фасоль, тыква, картошка, лук, чеснок”.

  3. Значение реальной единичности может отсутствовать и в формах без показателя -лар семантической группы существительных, обозначающих названия мелких считаемых предметов: керпич “кирпич”, йымырткъа “яйцо”, шекер “сахар”, къоз “орех” и т. д. Картоп къызартайыммы?” – деп сорады (Гь. Давудов) “Пожарить картошку?” – спросила она“. Стройкагъа керпич гелтирген ”На стройку привезли кирпич".

Рассмотренный материал показывает, что обобщенное единственное число обладает развитой системой значений, которые семантически в большей или меньшей степени отдалены от основного значения единственного числа (“один исчисляемый объект”). Исследование данных значений позволяет уточнить описание многих смысловых явлений, связанных с числом, а также получить дополнительное утверждение тезиса о немаркированности единственного числа как члена грамматической оппозиции по числу в кумыкском языке.

Наиболее ярко индифферентность имени существительного к квантитативной характеристике денотатов проявляется в тех случаях, когда количество (множество) прямо выражается лексическим способом, т.е. с помощью числительных или слов-кванторов типа кёп “много”, бираз “немного”, янгыз “только”, бир-эки “несколько”. В этом случае существительное, занимающее постпозицию по отношению к квантору или количественному числительному, обычно не принимает показателя множественности: отуз яш “тридцать ребят”, кёп адам “много людей”, бир-нече китап “несколько книг”. Айтыгъыз да бизге бир-эки хабар (М. Ягьияев) “Расскажите-ка нам несколько историй”. Уьч-дерт жумадан къайтарбыз (И. Керимов) “Через три-четыре недели вернемся”.

Подобное явление присуще и другим тюркским языкам, и некоторые исследователи из этого делают вывод, что значение формы множественного числа основано на считаемости предметов, т.е. носит раздельный счетно-количественный характер. Поэтому если количество предмета указано числительным, то употребление формы множественного числа становится излишним (Дмитриев 1940,121).

Неаффигированные субстантивы в значении “обобщенно-собирательного понятия вида” в позиции прямого дополнения стремятся как бы слиться в единый комплекс с глаголом, превратившись во “внутренний объект” (Соколов, 74). В подобных случаях возможны такие полусвободные словосочетания как сёз бермек “обещать”, дарс бермек “учить, давать уроки”, жавап бермек “дать ответ, отвечать” и т. д. Адам бютюн оьмюрю узагъына загьмат тёге (М. Абуков) “Человек в продолжении всей своей жизни трудится”. Сиз къошулмагъыз, пуршав этесиз (Гь. Давудов) “Вы не суйтесь, будете мешать”.

В позиции прямого объекта функция имени существительного заключается в качественном определении самого процесса. Здесь квантитативная актуализация имени не важна. Мени анам хыяр чёплей (Гь. Давудов) “Моя мать собирает огурцы” (досл. огурец). Бары ерни къой таптагъан (М. Абуков) “Бараны растоптали все”. Шо ерге гьабижай чача (И. Керимов) “На то место сеют кукурузу”.

Такое же значение обнаруживаем в конструкциях с целевым инфинитивом или целевым обстоятельством: Агъачгъа барма эринип, анагъыз чалыгъызны ягъып битдире тура (Гь. Давудов) “Разленившись идти за дровами, ваша мать истопила весь плетень”. Анабыз уьйде ёкъ: сувгъа гетген (З. Атаева) “Нашей мамы дома нет: она ушла за водой”.

Колебания в употреблении числовых форм указывают на характер восприятия говорящим денотата той или иной формы (Парельман,141). Если денотат воспринимается как единое целое, то в большинстве случаев употребляется форма единственного числа. Ср.: Гюзню баш айында гьабижайлар орулма башланды. Алихан да оьзюню гьабижайын оруп, еринде тёбе этди (И. Керимов) “В начале осени начали убирать кукурузу. Алихан тоже убрал свою кукурузу и там же сложил”. Ахшам диктантланы тергедим. Диктантны гьасиллери бу гезик де сююндюрмеди (И. Керимов) “Вечером я проверил диктанты. Результаты диктанта и на этот раз не обрадовали меня”.

Коротко охарактеризуем так называемое “дистрибутивное единственное число” – еще один тип единственного числа, не выражающего значение единичности отдельного предмета. К дистрибутивному единственному числу относятся примеры типа Рази бусагъыз, къол гётеригиз (У. Мантаева) “Если вы согласны, то поднимите руку”. Подобные формы не выражают оценочного смысла и по значению близки к множественному числу. Основной же их функцией является снятие неопределенности, указание на то, что каждому из некоего множества объектов соответствует лишь один объект другого множества (обозначаемого именем в форме единственного числа). Так, при употреблении в приведенном предложении формы къолларыгъыз “руки (ваши)” подразумеваемый жест приобрел бы другой смысл.

Видимо, с дистрибутивным единственным числом мы имеем дело и в примерах типа Яшлар бир-бир стакан тюгюл чай да ичмеди (М. Ягьияев) “Ребята выпили только по стаканчику чая”. Анасы яшларына бирер кампет берди “Мать раздала детям по одной конфете”.

В кумыкском языке, как и в некоторых других тюркских языках, например, в турецком (Иванов 1975, 8), распространены сочетания имени существительного с показателем -лар в форме родительного падежа с последующими количественными числительными в форме принадлежности: Аркадий Павлович инг де абурлу къурувчуланы бири экенни унутмагъа ярамас (И. Керимов) “То, что Аркадий Павлович один из уважаемых строителей, нельзя забывать”. Дав тапшурувну кютмек учун “ИЛ–2” самолетланы он экисин Акаев оьзю алып бара (И. Керимов) “Чтобы выполнить военное задание, Акаев сам вводит в бой 12 самолетов ”ИЛ–2“. Савунчу къызланы бириси башгъа юртгъа эрге чыкъгъан (Ш. Альбериев) ”Одна из доярок вышла замуж в другое село". Здесь реализуется выделительная функция категории числа.

Некатегориальные значения множественного числа

Единственное число в тюркских языках объективно может выражать собирательную, недифференцированную множественность, но и множественное число отнюдь не является неподвижным членом морфологической категории и не замыкается в рамках собственно множественности. Кроме своего основного значения форма множественного числа выражает ряд окказиональных значений, выяснение которых необходимо для осознания функционально-семантической сущности данной категории в кумыкском языке.

Помимо значений простой множественности, словоформа множественного числа может обозначать обилие, распределенность в пространстве (Иванов 1969, 40–41; Никифоров, 139). В подобных случаях в форме множественности обычно употребляется существительное, обозначающее фактически единственный “уникальный предмет, обладающий пространственной протяженностью, в результате чего возникает значение тотального охвата большого пространства” (Иванов 1975, 10). Например: Еллер уьфюре, толкъунлар къайнаша (И. Ибрагьимов) “Дуют ветры, бушуют волны”. Тап-таза кёклер (И. Ибрагьимов) “Чистейшие небеса…” Понятия, выраженные именами существительными еллер, толкъунлар, кёклер, как бы глубже раскрываются благодаря употреблению их во множественном числе.

Множественное число при именах собственных также выступает в одном из своих “других” значений. В этом случае имена собственные выражают множество не тех предметов, которые обозначены словом, имеющим форму множественного числа, а предметов смежных, связанных какими-либо отношениями с аффиксируемым словом. Такое значение формы множественности отмечают тюркологи в турецком (Иванов 1975, 14), узбекском (Кононов 1970, 79), азербайджанском (Асланов 1963, 73), карачаево-балкарском (Хабичев, 39), каракалпакском (Баскаков 1952, 220), башкирском (Гр. совр.башк.яз., 119), татарском (Совр.татар.лит.яз., 132), крымско-татарском (Севортян 1966, 239) и других тюркских языках.

Кроме того, имена собственные с показателем -лар могут обозначать лиц, сравниваемых с лицом, которое называется основой: Батырмурзаевлер “такие люди, как Батырмурзаевы”, Уллубийлер “такие люди, как Уллубии”. Ср. с узб. Навоийлар “такие поэты, такие люди, как Навои”, Тошкентлар “такие города, как Ташкент” (Кононов 1960, 79).

Исследователи тюркских языков не отмечают так называемых существительных с лексикализованной формой числа. Однако заметим, что существительные, выражающие собирательное множество лиц, в сочетании с фамилиями употребляются только в форме множественного числа: къызардашлар Мантиевалар “сестры Мантиевы”, эгизлер Агьматовлар “близнецы Ахмедовы” и т. д.

Аффикс множественного числа сохранился лишь в отдельных названиях населенных пунктов, местностей, которые имеют этнонимическое происхождение и сейчас воспринимаются в значении единственного числа как цельные названия, а не расчлененные множества: Тюменлер (название села в Кайтагском районе), Гёчгенлер, Мачакълар (названия местностей) и т. д. Сюда же можно отнести название семи звезд – “Етеменлер”. Ондан солдагъысы – Етеменлер. Етти юлдуз. (М. Ягьияев) “Левее того – Етемены. Семь звезд”.

Аффикс множественного числа при словах со значением времени обозначает распределенность, рассредоточенность во времени, отсутствие “точечности”. Например: Айлар, йыллар, жумалар, сонг чарс гюнлер (Й. Къазакъ) “Месяцы, годы, недели, а затем ненастные дни”. Эртенлер тез туруп, тыныш алма гьисапсыз хошума геле (И. Керимов) “По утрам мне очень нравится вставать рано и дышать свежим воздухом”.

Раздельное, распределенное множество выражают и дискретные имена существительные. В этом случае множество представляется как бы разделенным на части:Мен буссагъат отрядлар булан гетемен (И. Керимов) “Я сейчас же уезжаю с отрядами”. Чечеклер онча да кёп, вазалагъа, чайниклеге де салынгъан (У. Мантаева) “Цветов настолько много, что их положили и в вазы, и в чайники”.

Тюркологи отмечают употребление формы множественного числа с количественными актантами: башк. йэй урталарында “в середине лета” (Гр.совр.башк.яз., 121), тат. отызынчы еллар эдэбияты “литература тридцатых годов” (Совр.тат.лит.яз., 132) и т. д. При этом актуализируется значение приблизительности, приблизительного множества, неточности указания временных или пространственных координат. Примеры из кумыкского языка: Экиси де хоншу уланлагъа эрге гелгенли отуз йыллар бола тура (И. Керимов) “Уже около тридцати лет, как обе вышли замуж за соседских парней” Алтмыш йыллар боладыр (И. Ибрагьимов) “Наверное, около шестидесяти лет будет”.

Форма множественности в кумыкском языке может выражать и меньшее количество денотатов по сравнению с единственным числом той же основы. Ср. Мен базардан алма алдым (букв.) “Я купил на базаре яблоки (килограмм, мешок и т. д.)”. Мен базардан алмалар алдым “Я купил на базаре яблоки (полкилограмма, несколько штук, но не мешок)”.

Рассмотрим случаи эмфатического употребления множественного числа. Форма множественного числа вносит экспрессию, поэтическую яркость (или трагическую напряженность), гротеск, т.е. придает фразе эмфатический характер (Соколов 70, 76):

__Айлар, йыллар, жумалар__, сонг чарс __гюнлер__
		Айланып тез къолдан чыкъды харс __гюнлер__.
		__Дидарлар__ тизге, тиз гёзге,
		Табушармы йыллар етмей минг юзге.

		(Й. Къазакъ)

		"Колени и лицо – меж ними связи нет,
		Им не сойтись и через сотни лет…
		Прошли года, в тумане тонут дни,
		Дни радости – как коротки они".

		Перевод К.Ханмурзаева
		

Безусловно, в подобных случаях множественное число употребляется для расширения пространственных и временных рамок понятий, как говорил Н. К. Дмитриев, в “расширительном смысле” (Дмитриев 1940, 65–71). Такое употребление формы множественного числа встречается в таких наречеобразных формах, как бугюнлерде (тур. бугюнлерде) “на днях”, не ерлерде (тур. нерелерде) “где”, бу ерлерде (тур. бураларда) “здесь” и т. д. Юртлу юз йыллыкъ тамаза бугюнлерде сынны сырын магъа… хабарлады (И. Керимов) “На днях столетний старик рассказал мне тайну этого надгробного памятника”. Бу ерлерден о ерлеге барарсан (из народной песни) “Из этих мест уедешь в те места”.

Особый случай представляет собой употребление показателя -лар для образования эмфатической степени или интенсива (Соколов: 79). Ср.: кум. нечесе юз йыллар, тур. йыллар йылы “издавна”, гёзеллени гёзели, тур. гюзеллер гюзели “раскрасавица”, кум. нече керенлер “сколько раз, который раз”, тур. кач керелер “сколько раз” и др. Ону юз йыллар, балики де, минг йыллар алда салынгъаны гёрюнюп-билинип тура (И. Керимов) “Видно, что это установлено сто лет, а возможно, и тысячи лет тому назад”. Дюньяны яртысын елеген гючлюлени гючлюсю оьзюне ирия болуп токътасын деп буйрукъ этген (И. Керимов) “Он дал приказ, чтобы ему подчинился сильный из сильнейших, завоевавший половину мира”.

Собственно говоря, эмфатическое множественное число не представляет собой феномена, а является лишь наиболее ярким выражением синекдохи или гиперболы в аспекте числа (Соколов 80). Аналогичное явление наблюдается в других языках, например, в русском: холода, морозы, ветры и т. д. У А. С. Пушкина читаем:

Где тень олив легла на __воды__,
		Заснула ты последним сном…
		

Использование формы множественного числа в подобных случаях в греческом и латинском языках И. М. Тронский назвал плюралис поэтикус, т.е. множественное поэтическое. В греческом и латинском языках этот прием использовался наряду с амплификацией и придавал высказыванию особую эмоциональную окраску, экспрессию (Тронский, 71).

На наш взгляд, к плюралис поэтикус можно отнести и гиперболическое значение формы -лар в тюркских языках. “В этом случае исходной основой является имя существительное, обозначающее единичный предмет или состояние, которое мыслится как единый акт” (Кононов 1960, 78). Например:

__Къыйынларым__ мен айтайым, тынглагъыз,
		__Языкълары__ чыкъгъаныгъыз йылагъыз…

		(Й. Къазакъ)

		"Скажу вам, что изведать мне пришлось,
		Станет жалко – не жалейте ваших слез…"

		Перевод К. Ханмурзаева
		

Как средство гиперболизации форма множественного числа используется в башкирском (Дмитриев 1948, 220), узбекском (Кононов 1960, 78, 79), гагаузском (Покровская 1964, 109) языках. Ср. с узбекским: Уйкуларым келди “Мне очень захотелось спать” (уйку “сон”) (пример заимствован у А. Н. Кононова).

Образование соотносительных числовых корреляций можно наблюдать и у отглагольных имен, но в этом случае оно связано с осознанием действия как единичного акта, а формы множественного числа – как некоторого числа подобных актов. Например: атышыв “стрельба” – атышывлар “стрельбы”, гёрюшюв “встреча” – гёрюшювлер “встречи”, билдирив “сообщение” – билдиривлер “сообщения” и др. Безусловно, наличие соотносительных числовых корреляций рассматриваемого разряда имен существительных зависит от лексико-семантической природы глагола, от которого образовано имя существительное. Например, в случаях типа охув “чтение” – охувлар “учеба” -лар выполняет скорее всего деривационную функцию.

Сказанное подтверждает полифункциональность грамматического показателя при обслуживании смысловых заданий из разных функционально-семантических полей. Множественность здесь, как нам кажется, пересекается с полем залоговости, в частности, с семантикой взаимно-совместного залога.

Существительные, имеющие только форму единственного числа

В тюркских языках трудно найти достаточно четкие и устойчивые языковые признаки, по которым можно было бы установить разряд слов, употребляемых только в форме единственного или, наоборот, только в форме множественного числа, как это происходит, например, в славянских языках. В зависимости от особых условий контекста и переосмысления слова (особенно в языке поэзии) форма числа может получить необычное применение.

В кумыкском языке, как и во многих других языках мира, представлены вещественные существительные, которые, будучи названиями жидкостей, газов, металлов, разного рода материалов и других объектов реальной действительности, поддаются измерению, но не счету, обычно употребляются в единственном числе. Некоторым из них, как и отдельным абстрактным именам существительным, множественное число вообще чуждо. Например: Мен де цемент тилеме гелгенмен (Гь. Давудов) “Я тоже пришел просить цемент”. “Буса ярты челек цемент алайым”, – деди ол (Гь. Давудов) “В таком случае возьму полведра цемента”, – сказал он“. Но большинство существительных довольно легко облекается в форму множественного числа и перестают обозначать вещество как таковое, транспонируясь в подкласс конкретных. Вполне понятно поэтому, что существительное с вещественным значением в единственном числе и соответствующее ему имя с конкретным значением (сув ”вода“ – сувлар ”воды“, май ”масло“ – майлар ”масла“) не составляют коррелирующей пары и не должны рассматриваться как формы одного и того же слова. Форма множественного числа указывает или на несколько видов, сортов того или иного вещества (Тамаша ашлар ашай, дагьнили сувлар иче, тюрлю морожналаны татывлай (И. Ибрагьимов) (букв.) ”Едят различные блюда, пьют вкусные воды, пробуют различное мороженое“), или на то, что имеется несколько его кусков (шекер ”сахар“ – шекерлер ”несколько кусков сахара“), или на то, что данное вещество заключено в нескольких сосудах (“Юрю энни, аш да хабайыкъ, чайлар да ичейик”, – деди ол (Гь. Давудов) ”Теперь пойдем закусим и выпьем чаю“, – сказал он”), или на несколько предметов, состоящих из данного вещества (алтын “золото” – алтынлар “несколько изделий из золота”).

Итак, хотя вещественные имена существительные допускают косвенное счисление (путем связывания этих предметов в вязанки, раскладки в кучи, взвешивания, измерения и т. д.), форма множественного числа в них может быть использована в других целях. Но тем не менее необходимо заметить, что современному кумыкскому языку свойственно образование на основе деривационных отношений реляционных, соотносительных существительных, имеющих количественное значение форм числа. Эти факты наблюдаются у имен вещественных в определенных контекстуально-ситуативных условиях. Например: Нас сувларда неге ойнайсан ? (Гь. Давудов) “Зачем ты играешь в грязной воде?” Здесь соотношение форм сувсувлар имеет количественное значение, эта форма реляционно-коррелирующая.

Отвлеченные (абстрактные) имена существительные, будучи названиями признаков, свойств, как бы отчуждаемых от конкретных предметов реальной действительности, в кумыкском языке образуют формы сингуляриа при помощи аффикса -лыкъ (Бамматов, 32): тазалыкъ “чистота”, дослукъ “дружба”, байлыкъ “богатство” и др. Это явление характерно для многих тюркских языков (Кононов 1960, 75; Гр.совр.башк.яз.,118 и др.). В узбекском языке подобные имена существительные, приобретая конкретное или гиперболическое значения, могут принимать аффикс -лар (Кононов 1960, 75). В кумыкском языке ряд отвлеченных имен с аффиксом -лыкъ вообще не принимает показателя множественности -лар: Бу шыплыкъ, рагьатлыкь – алдатыв, ялгъан (М. Ягьияев). “Эти тишина, спокойствие – обман”. Дербентде гьакимлик большевиклени къолунда (М. Ягьияев) “В Дербенте власть в руках большевиков”. Некоторые из рассматриваемых имен в кумыкском языке могут приобрести конкретно-предметное значение, тогда они могут оформляться аффиксом множественности: Яхшылыкълар кёп болсун, яманлыкълар ёкъ болсун (И. Ибрагьимов) “Пусть будет больше хорошего, плохое пусть исчезнет”.

Существительные, обозначающие общественное явление, или отношение к определенной профессиональной группе, или само наименование данной социальной или профессиональной группы, также относятся к сингуляриа. В узбекском (Кононов 1960, 75), башкирском (Гр.совр.башк.яз., 118), а также в кумыкском языках эти существительные образуются главным образом с помощью аффикса -чы-лыкъ: малчылыкъ “животноводство”, миллетчилик “национализм”, ёлбашчылыкъ “руководство”, депутатлыкъ “депутатство”, къардашлыкъ “братство”. Гьайванчылыкъда шолай закон бар (М. Абуков) “В животноводстве есть такой закон”. Бизин халкъгъа миллетчилик хас тюгюл “Нашему народу не присущ национализм”. Адамлыкъ недир – англамакъ, аз сёйлеп, кёп тынгламакъ (поговорка) “Что такое человечность: понимать, меньше говорить, больше слушать”. Все они являются собирательными существительными.

Некоторые отглагольные имена с аффиксом -ыв также относятся к сингуляриа: гёрюв “видение”, гиришив “вступление”, бишив “поспевание”, сюрюв “пахота”, кюйлев “настройка” и др. Мен ону китабына уллу гиришив яздым “Я написал на его книгу большое вступление”.

Во всех тюркских языках так называемые “уника”, т.е. предметы, существующие в единственном экземпляре, относятся к сингуляриа тантум: ай “луна”, гюн “солнце”, Тангчолпан “Венера”, Аллагь “Аллах”, женнет “рай”. Аллагьутаала менден гечип къояр бугъай (А. Къурбанов). “Аллах, наверное, простит меня”. Тангчолпан юлдуз”, – деп, папам кёкге бармагъы булан гёрсетди (Гь. Давудов) "“Венера”, – произнес мой папа и показал пальцем на небо".

Собственные имена в силу определенности своего значения не нуждаются в квантитативной актуализации, но иногда все-таки оформляются аффиксом -лар и в этих случаях обнаруживают смещение лексического значения. Оьзю буса Ажавлагъа барма алгъасады (М. Ягьияев) “Сам же поспешил к Ажав” (Ажав = Ажав + ее родственники). Османлар къош да этип бичен чала туруп гёрюндюлер. Осман чала. Гюлайбат биченни жыйып юрюй. Ювукъда отлап турагъан ону байталы да гёрюне (Гь. Давудов). (букв.) “Османовых я застал на сенокосе. Осман косит. Гюлайбат собирает. Недалеко пасется и его лошадь” (Османлар = Осман + Гюлайбат + лошадь). Халкъ: “Тарыкъ тюгюл бизге Гоцинскийлер, Узун–Гьажилер!” – деп къычыра эди (М. Ягьияев) “Не нужны нам ни Гоцинские, ни Узун-Гаджи!” – кричал народ". (Гоцинскийлер = Гоцинский + его сторонники. Узун-Гьажилер = Узун-Гаджи + его сторонники).

Названия месяцев, наук, учебных дисциплин используются только в форме единственного числа: январь, февраль, март; биология, история, археология, математика и т. д., а также отглагольные имена, образованные в основном при помощи аффикса -лыкъ: Къыз булан гёрюшюп болагъанын-болмайгъанын билмейгенлик Агьматны юрегин яра эди (И. Керимов) “Незнание, сможет он встретиться с девушкой или нет, разрывало сердце Ахмеда”. Юсуп шо портфельни гёрсетмекни тилей (И. Керимов) “Юсуп просит показать ему тот портфель”.

Таким образом, кумыкскому языку не чужды имена существительные, имеющие только форму единственного числа.

Число существительных как грамматико-словообразовательная категория

Многие исследователи отмечают, что число существительных относится к категориям, обслуживающим не слово в целом, а его отдельные лексико-семантические варианты. По этому поводу В.В.Виноградов писал: “С грамматическими формами числа связаны разные лексические значения. Например, слово атмосфера лишено форм множественного числа во всех значениях, кроме специального. Обозначая в физике и технике единицу для измерения давления газообразных тел (равную 1,038 кг или 1 кг на 1 см³), оно образует формы множественного числа” (Виноградов 1947, 154). Аналогичную мысль проводит и А.И.Смирницкий, который рассматривает разные лексико-семантические варианты слова огонь: огонь в значении “пламя, стрельба из огнестрельного оружия” представляет собой существительное сингуляриа, а в значении “отдельный источник света” (огни города, сигнальные огни) имеет как форму единственного, так и форму множественного числа (Смирницкий 1959,37).

В кумыкском языке также представлены субстантивы, лексико-семантические варианты которых по отношению к формам числа являются или гомогенными (все одинаково ведут себя по отношению к формам числа) или гетерогенными (лексико-семантические варианты которых по-разному ведут себя по отношению к формам числа). У гомогенных слов все лексико-семантические варианты либо коррелируют по числу, либо одинаково не коррелируют. В кумыкском языке гомогенным является, например, существительное тил “язык”, оба лексико-семантических варианта которого – “орган в полости рта” и “система словесного выражения мыслей” – имеют соотносительные формы единственного и множественного числа, а также существительное аврув “болезнь, заболевание, недуг” и “больной”.

Гетерогенным в кумыкском языке является существительное тавуш, один лексико-семантический вариант которого значит “голос” и имеет соотносительные формы числа (тавуштавушлар), а второй – “голосование” – имеет форму только единственного числа (тавушгъа салмакъ “поставить на голосование”). Гетерогенными являются и субстантивы ай, гюн, один из лексико-семантических вариантов которых (“небесное светило”) не имеет формы множественного числа.

Дефектность парадигмы гетерогенных имен существительных по числу лексико-семантических вариантов следует объяснить морфологической связанностью значений слова. Морфологическая связанность сопровождается фразеологической и синтаксической связанностью значения. Например, существительные сёз “слово” – сёзлер “слова”, къол “рука” – къоллар “руки” и т. д. имеют свободные значения, а в составе сочетаний сёз бермек “предоставить слово”, салам бермек “приветствовать”, къол ялгъамакъ “протянуть руку помощи” эти же слова обладают фразеологически связанным значением. Дефектность парадигмы, выступающая в большинстве приведенных примеров, вызвана семантическими причинами и потому носит закономерный характер.

Аффикс множественности, присоединяясь к основам отдельных прилагательных, образует новые имена – имена существительные: жагьил “молодой” – жагьиллер “молодые”, уллу “старший” – уллулар “старшие”, гиччи “молодой, юный” – гиччилер “юные, молодые”. Жагьиллер аслу леззетни авдан ала эди (М. Абуков) “Молодые основное удовольствие получали от охоты”. Яшлар да, уллулар да (М. Абуков) “И дети, и взрослые”.

Субстантивирующую функцию аффикс -лар выполняет, присоединяясь не только к первообразным прилагательным, но и к прилагательным с пространственным значением, образованным при помощи суффикса -гъы, -ги от субстантивов в местном падеже: юртугъуздагъы “находящийся в вашем селении” – юртугъуздагъылар “находящиеся в вашем селении (люди)” и т. д. Уьйдегилерден янгыз бир Зарипатгъа къарап чыгъып гетди (И. Керимов) “Из тех людей, которые находились в комнате, он посмотрел только на Зарипат и вышел”. Юртугъуздагъылар бир-бирине йыр булан сёйлей буса ярай”, – деди ол (З. Атаева) “Ваши односельчане, наверное, разговаривают друг с другом стихами”, – сказал он".

Грамматико-словообразовательная функция показателя множественности -лар реализуется и при присоединении его к глагольным основам: Къалгъанлар да шолай ойлай буса ярай (З. Атаева) “Остальные, возможно, тоже так думают”. Олтургъанлар кюледилер (З. Атаева) “Те, кто сидел, засмеялись”.

Присоединяясь к числительным, аффикс множественности также образует новые субстантивы: Мен яш заманда бир классда биринчилер де, уьчюнчюлер де олтура эдик (К. Абуков) “Когда я был маленьким, в одном классе сидели первоклассники и третьеклассники”.

Употребляясь в названиях республик, населенных пунктов, районов и т. д., аффикс множественного числа обозначает коллектив людей, жителей, население данной местности. Борагъанлар – “Бораганы” (название книги А. Мамаева). Къызлар эрменилеге кёп керенлер помидор сатгъан (А. Мамаев) “Девочки много раз продавали помидоры армянам”. Такие образования могут иметь параллельные формы: янгыгентлерянгыгентлилер “янгикентские”, бойнакъларбойнакълылар “буйнакские”, хасавюртлархасавюртлулар “хасавюртовские” и т. д.

Показатель множественности присоединяется и к предикативам бар “есть” и ёкъ “нет”: Барлар чы алыр, ёкълар не этсин? (И. Ибрагьимов) “У кого есть возьмут, а что делать тем, у кого нет?”

Словообразовательную функцию -лар отмечают многие исследователи тюркских языков (Щербак 1977, 91; Гузев и Насилов 1975, 109; Патачакова, 11; Совр. татар.яз., 133 и др.).

Категория множественности и категория определенности-неопределенности

Описание категории числа имен существительных в кумыкском языке будет неполным, если не рассмотреть соотношение значений определенности и неопределенности. Системные связи и отношения в семантической организации этих и ряда других категорий наиболее отчетливо показал в своих работах С. Н. Иванов (1969, 31–48) на материале памятников староузбекского языка. Выявленное им соотношение разных грамматических значений и форм является общим для многих современных тюркских языков – во всяком случае, для башкирского (Гр. совр. башк. лит. яз.,126) и кумыкского (Гаджиахмедов 1985, 148–153; Хангишиев 1995, 42–43).

В свое время Н. К. Дмитриев выделял в кумыкском языке синтаксическую категорию определенности-неопределенности (Дмитриев 1948, 172–173). Надо отметить, что кумыковеды не всегда обращают внимание на этот важный признак, свойственный грамматической системе кумыкского языка. Данную категорию мы также не признаем в качестве самостоятельной словоизменительной категории в кумыкском языке, так как она не имеет собственных морфологических средств выражения. Поэтому мы рассматриваем ее в системе категории числа. Тесная связь значений определенности-неопределенности с категорией числа проявляется в том, что имя существительное без показателей определенности-неопределенности представляет собой родовое название данного класса предметов, тогда как показатели определенности-неопределенности вычленяют некий предмет из массы неоднородных (Иванов 1969, 36; 1975, 5–16).

Факты современного кумыкского языка показывают, что раздвоение значений по линии определенности-неопределенности наблюдается не только у существительных с имплицитным показателем числа, но и у существительных с показателем -лар. Определенность существительного в кумыкском языке обозначается следующими средствами: а) указательными местоимениями: Шо гюн сиз отпускагъа гетме герек эдигиз (У. Мантаева). “В тот день вы должны были уйти в отпуск”; б) другими разрядами местоимений, используемыми в определительной функции: Саят олай узакъ ёлгъа бир де чыкъмагъан эди (У. Мантаева) “Саят никогда не отправлялась в такую дальнюю дорогу”; в) при помощи аффиксов родительного и винительного падежей: Душманны танклары сирив болуп геле, бомбалар атыла, шагьарны от ялын алгъан (У. Мантаева) “Подходят вражеские танки, взрываются бомбы, город охвачен пламенем”; г) одновременным употреблением аффиксов родительного и винительного падежей и указательного местоимения: Завур бу кагъызны уьч керен охуду (Ш. Альбериев) “Завур прочитал это письмо три раза”.

Неопределенность имен существительных обозначается: а) при помощи конституента бир в значении “некий, какой-то”: Бир адам сени гёрме сюе (М. Ягьияев) “Какой-то человек хочет тебя видеть”; б) опусканием аффикса винительного падежа: Акъмурза папирос къабуздурду (Ш. Альбериев) “Акмурза прикурил папиросу”; в) одновременным употреблением показателя бир и опусканием аффикса винительного падежа:Мен орамдан бир ачгъыч тапдым “Я нашел на улице какой-то ключ”. Неопределенная единичность, выраженная немаркированным именем с уточнителем бир “один”, “некий”, является актуализованной. Признак неопределенности, накладываясь на значение единичности, заостряет это значение, делая его информативно выделенным, то есть актуализованным.

Имена собственные и существительные с аффиксами принадлежности всегда имеют значение актуализованной определенности, поэтому они не употребляются без аффиксов родительного и винительного падежей: Оьмюрюмде янгыз бир Саниятны сюйгенмен деп эсиме геле (У. Мантаева) “Думаю, что в своей жизни я любил только Саният”. Мухбир Валентина Михайловнаны айры да, яшлары булан бирче де суратын чыгъарып алды (И. Керимов) “Корреспондент сфотографировал Валентину Михайловну отдельно и вместе с детьми”. Ювукъ бола туруп абзарындан яшланы шат тавушларын эшитдилер (И. Керимов) “Приближаясь, они услышали со двора радостные детские голоса”.

Иногда рядом могут употребляться как показатель определенности, так и показатель неопределенности:Ол къолтугъуна бир китапланы къысдырып айлана (З. Атаева) “Он ходит, держа под мышкой какие-то книги”. Халкъ да бар ерде ол бир тарыкъсыз затланы сёйлей эди (М. Ягьияев) “При людях он говорил о каких-то неприличных вещах”. В таких случаях существительное имеет значение неопределенности (Гаджиахмедов 1985а, 152).

Таким образом, реальную основу грамматического противопоставления определенности-неопределенности составляют “различия между предметом, взятым в его отношении к ряду однородных предметов (”некий“, ”один из…“ – неопределенность), и предметом, называемым безотносительно к однородным с ним предметам (определенность)” (Иванов 1969, 45–46).

Итак, категория множественности в кумыкском языке конституируется бинарным противопоставлением числовых форм: немаркированной формы единственного числа (не “нулевой”), соответствующей основной форме имени существительного, и формы множественного числа с показателем -лар.

Немаркированная форма выражает единичное (один исчисляемый объект) или единое в противопоставлении значениям многого или различного у другой формы числа, что и лежит в основе коммуникативного предназначения данной категории – передавать всевозможные квантитативные отношения между предметами объективной действительности, поддающиеся истолкованию сознанием носителя кумыкского языка как количественные.

В современном кумыкском языке в семантической сущности категории множественности можно наблюдать следующие противоречия, составляющие единство данной грамматической категории, ее необходимые признаки. Немаркированная числовая форма противопоставлена как своему корреляту – форме множественного числа по линии “единичность” – “множественность”, так и себе самой по линии “единичность – собирательная множественность”. Форма множественного числа противопоставлена как своему корреляту – форме единственного числа по линии “множественность – единичность”, так и себе самой по линии “простая множественность – раздельная (пространственная) множественность”.

Основное противопоставление числовых форм (“единичность” – “множественность”) лежит в сфере собственно количественного, конкретно-предметного соотношения, так как их единичный предмет и простое множество различаются лишь количественно (китап “книга” – китаплар “книги”). В противопоставлении же собирательности (совокупной множественности, множественности одинакового) и раздельной множественности (множественности различного) присутствует уже не конкретно-предметное, не количественное соотношение (обе формы выражают множественность), а отвлеченно-предметное, предметно-качественное соотношение.

Собирательное множество (единственное число) обозначает качественное сходство объединяемых единиц, а раздельная множественность (множественное число) обозначает качественные различия объединяемых в данное множество единиц. Собирательность не исключает различий у единичных представителей данного целого, но фиксирует общее, имеющееся во всех единицах собирательного множества. В свою очередь, множественное число возможно лишь в той мере, в какой включаемые в данное множество единицы имеют что-то общее, но фиксирует различия, объединяемые в данное множество единиц. Противопоставление этих двух значений у разных форм множественности также противоречиво: собирательная множественность безразлична к индивидуальным качественным характеристикам составляющих его единиц, а в целом дает как раз предметно-качественное представление о данном множестве, тогда как раздельная множественность учитывает качественные различия включаемых в него единиц и потому дает именно количественное представление о данном множестве (Иванов 1969, 45).

Факты кумыкского языка показывают, что значения как немаркированной формы, так и формы множественности -лар также дают раздвоение по линии соотношения определенности-неопределенности. Все значения единичности раздваиваются внутри себя на значения определенности и неопределенности. Субстантивы с аффиксом -лар также могут обозначать как определенное множество известных предметов, противостоящее значениям определенной единичности и определенной собирательности, так и неопределенное множество различных предметов, противостоящее значениям неопределенной единичности и неопределенной собирательности (родовое название) в рамках соотношения видывидрод (Иванов 1969, 35–38, 46–48).

Категория определенности-неопределенности не представляет собой самостоятельную словоизменительную категорию имени в кумыкском языке. Она сопряжена с категорией числа столь же тесным образом, как, например, категория времени и наклонения или категория лица и принадлежности.

Немаркированная форма имени выражает значение единичности как самостоятельно (без уточнителей), так и с уточнителями. Выше уже говорилось, что значение единичности, выражаемое немаркированным именем без уточнителей, опирается лишь на контекст. Только контекст может обеспечить выделимость значения единичности. Он дает возможность обнаружить, констатировать это значение.

Неактуализованная единичность противополагается единичности актуализованной, которая может выражаться только с помощью уточнителей и которая может иметь два аспекта: единичность определенная и единичность неопределенная.

Таким образом, мы имеем выражение двух типов единичности: актуализованной и неактуализованной. Четко актуализованная единичность всегда связана с выражением определенности/неопределенности. Соответственно, единичность неактуализованная нейтральна в отношении определенности/неопределенности. Уточнитель “указательное местоимение” выражает только актуализованную (определенную) единичность. Уточнитель бир “один” может выражать как актуализованную единичность, так и единичность неактуализованную.

Категория принадлежности

Выражение отношения принадлежности путем простого соположения двух имен существительных, по-видимому, отражает особенность мышления древнего человека, когда принадлежащее чему-либо другому понималось как находящееся рядом или поблизости (Серебренников, Гаджиева, 78).

Одной из удивительных черт категории принадлежности в тюркских языках является то, что внутри нее “сферы влияния” распределяются по участникам акта речи. Иначе говоря, в мире есть то, что определяется как принадлежащее говорящему (или говорящим), слушающему (слушающим) и всем остальным (Кат.пос., 5).

Принадлежность (посессивность) понимается нами как такое отношение между объектами внешнего мира, при котором один из них (объект обладания, обладаемое) “включается” в другой (обладатель, посессор), составляя с ним единое физическое или функциональное целое. Это отношение разнообразных предметных связей осознается тюркским языковым менталитетом и выражается специальными языковыми единицами.

До сих пор нет специального исследования, посвященного грамматической категории принадлежности в кумыкском языке. Имеющиеся работы лишь частично отражают разветвленную вариацию грамматических форм, с помощью которых сознание носителя кумыкского языка истолковывает различные предметные связи как отношения принадлежности (См.: Дмитриев 1940, 58–65; Керимов, 7 и сл.; Хангишиев 1995, 26–31). Выделяемые у категории принадлежности значения обладания, части и целого представляют собой основные значения, присущие анализируемой категории, и не охватывают всего многообразия оттенков значений данной категории, реализующихся в речи. Цель настоящей главы – дать характеристику способам выражения посессивности в современном кумыкском языке и определить широкий спектр предметных связей в сфере функционирования данной категории. На наш взгляд, привлекаемый в этой главе диалектный материал представляет богатую “пищу” для дальнейшей разработки исследуемой категории в тюркских языках, особенно в сравнительно-историческом плане.

По справедливому замечанию Н. К. Дмитриева, “категория принадлежности есть одна из основных категорий, на которых строится тюркская грамматика” (Дмитриев 1956, 8, 23).

В современном кумыкском языке, как и в других тюркских языках, представлены морфологический, морфолого-синтаксический и синтаксический способы выражения посессивности. Посессивная форма имени существительного состоит из двух компонентов: предмета обладания (лица), выраженного основой имени существительного (обладаемое), и показателя обладателя (субъекта обладания), выраженного аффиксом принадлежности. Оба компонента – и обладаемое и обладатель – могут иметь по две числовые формы.

Морфологический способ (аффиксация) является основным для выражения посессивных отношений. Он конституируется шестичленным рядом финитных форм, которые распределяются в зависимости от абсолютного конца слова и огласовки слова в целом. Рассмотрим формальную организацию данной категории, привлекая для этого оригинальный диалектологический материал кумыкского языка.

1-е лицо ед.ч. Во всех диалектах кумыкского языка представлены следующие фонетические варианты аффиксов:, -им, -ум. В кайтагском диалекте, а также в некоторых говорах подгорного диалекта, где гармония гласных не выдерживается, число звуковых вариантов аффикса, по общему правилу, сокращается вдвое сравнительно с хасавюртовским и буйнакским диалектами, которые лежат в основе литературного языка. В терском диалекте нами не зафиксирован вариант с гласным переднего ряда -уьм: соьзим “мое слово” вместо соьзуьм, гоьзим “мой глаз” вместо гоьзуьм. Вариант с губным гласным 〈у〉 в терском диалекте встречается в словах с основой на билабиальный согласный: бавум “мой сад”, тавум “моя гора”.

2-е лицо ед.ч. Во всех диалектах представлены следующие алломорфемы 2-го лица ед.ч.: -нг, -инг, -унг. Н. К. Дмитриев дает варианты -ынгъ, -унгъ (Дмитриев 1940, 26), которые в современном кумыкском языке не употребляются. По данным И.А.Керимова, в терском диалекте билабиальные 〈у〉, 〈уь〉 встречаются только в корнях самостоятельных слов, а в аффиксах или служебных словах не употребляются вообще: гёзинг “твой глаз”, сёзигиз “ваше слово” (Керимов, 107). Однако вариант с гласным 〈у〉 зафиксирован нами в словах с основой на билабиальный согласный: бавунг “твой сад”, тавунг “твоя гора” и др.

3-е лицо ед.ч. Из алломорфем , , , -уь; -сы, -си, -су, -суь, представленных в литературном языке, в кайтагском диалекте отсутствуют , -уь, -сы, -суь, а в терском -уь, -суь. В терском диалекте вместо -уь, -суь употребляются варианты , -си. Конечный гласный аффикса имеет дифтонгоидный характер.

1-е лицо мн.ч. Для выражения данного значения используется самое большое количество монем: в хасавюртовском и буйнакском диалектах, как и в литературном языке, -быз, -биз, -буз, -буьз; -ыбыз, -ибиз, -убуз, -уьбуьз. В кайтагском и в некоторых говорах подгорного диалекта представлены следующие варианты: -виз, -вуз, -ивиз, -увуз; -миз, -муз, -имиз, -умиз, -ммиз, -иммиз, -уммиз, а в терском диалекте -виз, -выз, -ивиз, -увыз. Варианты, характерные для кайтагского диалекта, встречаются в уйгурском, узбекском, туркменском и в некоторых других тюркских языках (Дмитриев 1956в, 28; Кононов 1960, 86; Щербак 1970, 74).

2-е лицо мн.ч. Морфологическими показателями 2-го лица мн.ч. в диалектной системе кумыкского языка являются следующие монемы: в буйнакском и хасавюртовском диалектах -гъыз, -гиз, -гъуз, -гуьз, -ыгъыз, -игиз, -угъуз, -уьгуьз, в кайтагском диалекте -гиз, -гуз, -игиз, -угуз; -нгнгиз, -нгнгуз, -ингнгиз, -унгнгуз, в терском диалекте -гиз, -гъыз, -игиз, -ыгъыз, -угъыз.

3-е лицо мн.ч. конституируется теми же аффиксами, что и 3-е лицо единственного числа.

Таким образом, формальная организация данной категории в диалектной системе кумыкского языка свидетельствует о том, что там произошло перераспределение древних вариантов. По мнению тюркологов, первоначально существовал только аффикс -нгыз/ -нгиз (Рясянен, 169), который представлен в наманганском говоре узбекского языка (Щербак 1970, 74), и крымском диалекте караимского языка (Прик, 66, 67). Этот древний вариант аффикса сохранил и янгикентский говор кайтагского диалекта. В башлыкентском и каякентском говорах 〈нг〉 перешел в 〈г〉, а в хасавюртовском и буйнакском диалектах – в 〈гъ〉.

Б. А. Серебренников и Н. З. Гаджиева чередование 〈нг〉/〈гъ〉 в вариантах -нгыз и -гъыз объясняют по-другому. В тюркском праязыке было два варианта притяжательного аффикса 2-го лица ед. ч. -нг (-ынг) и -гъ (-ынгъ). Оба они могли образовывать мн.ч. путем прибавления форманта -ыз, -из. Возникавшие таким образом формы мн.ч. -нгыз, -нгиз и -гъыз, -гиз стихийно распределялись по разным тюркским языкам (Серебренников, Гаджиева, 97).

Если слова имеют форму множественного числа, аффикс принадлежности присоединяется после показателя множественности: китапларым “мои книги”, чечеклеринг “твои цветы”, бавларыгъыз “ваши сады” и др.

В брагунском говоре терского диалекта “обнаруживается возможность употребления в одном слове двух аффиксов со значением принадлежности, занимающих пре- и постпозицию по отношению к аффиксу мн. ч. -лар: агъайынларын ”своих братьев“, анасылары ”его (их) мамы“, енгилери ”его (их) рукава" (Ольмесов 1981, 94–95).

В тюркских языках имеет место еще “окказиональное смещение рядов, или порядков, следования аффиксов принадлежности и аффикса множественного числа -лар, наблюдаемое, главным образом, в терминах родства: аффиксы, выражающие принадлежность, оказываются перед аффиксом -лар, а не после него” (Щербак 1970, 75). Такое явление наблюдаем в брагунском говоре кумыкского языка: агъайынлар вм. лит. агъайларынг “твои братья”, къурдашымлар вм. лит. къурдашларым “мои друзья” (Ольмесов 1981, 95). Аналогичное явление отмечается в узбекском (Щербак 1970, 75), крымско-татарском (Тумашева, 21), тофаларском (Дыренкова 1963, 13), туркменском (Гр. турк. яз., 88) и др.

Хотя традиционно категория принадлежности относится к числу категорий существительного, в ее формах выступают не только существительные или подвергшиеся субстантивации слова иных частей речи, но и числительные, местоимения, именные формы глагола. Прав В. Г. Гузев, который отмечает, что в формах категории принадлежности способны выступать любые слова, которые в момент сообщения или обозначают предмет, или передают какое-либо иное явление, всегда или окказионально истолковываемое сознанием коммуниканта “как предмет” (Гузев 1987, 74).

Отмеченная способность категории принадлежности передавать широкий спектр предметных связей в сфере функционирования количественных числительных проявляется в том, что ее формы способны передавать значения партитивности (1) и собирательности (2):

  1. Оланы беш-алтысы тар сокъмакъгъа раслаша (Б. Атаев). “Из них пятеро-шестеро попадают на узкую тропинку”. Оланы экиси терек арагъа гире (Б. Атаев). (букв.) “Двое из них заходят между деревьями”.

  2. Уьчюбюз де ёлгъа тюшдюк (М. Ягьияев) “Все мы втроем отправились в путь”. Мени двойкаларым ёкъ сагъа бермеге (М. Ягьияев) (букв.) “Тебе давать у меня нет двоек”.

Формы принадлежности порядковых числительных всегда имеют выделительный смысл: Бир самолет шоссагьат яллады, экинчиси ёлдан тайышма бажарды (И. Керимов) “Один самолет сгорел сразу, второй смог уйти с пути”. Биринчисини (диктантны) гьасиллери мени залим ойлашдырды, бир-нече гече гьатта юхусуз къойду (И. Керимов) “Результаты первого диктанта меня заставили задуматься, несколько ночей даже не спал”.

Собирательное местоимение бары “все” и определительное местоимение гьар “каждый”, получая аффиксы принадлежности 1-го и 2-го лица мн.ч. и аффикс 3-го лица, используются как существительные в следующих формах:

барыбыз да “мы все” гьарибиз “каждый из нас”
барыгъыз да “вы все” гьаригиз “каждый из вас”
барысы да “они все” гьариси “каждый из них”

Барыгъызны да яхшы гёремен (М. Ягьияев) “Вижу всех вас хорошо”. Гьаригизге бирер тон да, арив сумкалар да аларман (М. Ягьияев) “Каждому из вас куплю по одному мячику и красивые сумки”.

Возвратное местоимение оьз “сам” также субстантивируется, но в отличие от предыдущих местоимений имеет полную парадигму:

оьзюм “я сам” оьзюбюз “мы сами”
оьзюнг “ты сам” оьзюгюз “вы сами”
оьзю “он сам” оьзлер “они сами”

Биз оьзюбюз сав экенге шюкюрлюк этейик (Б. Атаев) “Давайте благодарить (бога) за то, что мы остались живы”. Оьзюнг сюйген заманда гелирсен (Н. Батырмурзаев) “Сам, когда захочешь, придешь”.

Если в формах принадлежности выделительных местоимений можно усмотреть некоторую связь со значением принадлежности (оьзюм “я сам”), то в субстантивных местоимениях типа бир-бирибиз “друг друга”, а также в формах собирательных местоимений типа барыбыз да “мы все”, имеющих только парадигму множественного числа, аффиксы принадлежности предстают лишь как средство указания на лицо. Бири онгдан, бириси солдан эки самолет, гертилей де, ону артындан тюшдю (И. Керимов) “Два самолета – один справа, другой слева, действительно, направились за ним”. Гьали барыбызны да ишлерибиз къыстав (К. Абуков) “Теперь у всех у нас много дел”.

Формы принадлежности субстантивированных прилагательных обозначают субъект как носителя данного признака: Вая, ону исбайысы (И. Керимов) “Вая, ее красота!” Къызланы уллусу Катя уянды (И. Керимов) “Проснулась старшая из девочек Катя”. Бир къайгъыны уьстюне бирдагъысы, лап гючлюсю (Б. Атаев) “На одно горе другое – еще тяжелее”.

В формах категории принадлежности выступают также глагольные именные формы, выражающие “опредмеченные” действия, представленные как предмет: гелгеним “мой приход”, гёргенинг “то, что ты видел”, айтгъаны “то, что он говорил”. “Недир айтагъанынг?” – деп, тамаша болду къатыны (И. Керимов) “О чем ты говоришь?” – удивилась его жена“. Сени булан ёлугъажагъымны билмей эдим (М. Абуков). ”Я не знал о встрече с тобой".

В формах категории принадлежности могут выступать и аналитические глагольные образования с модификатором квантитативности -тур: Гючюм битип, йыгъыла турагъанымны гьис этип, гьавузну таш хырында астаракъ олтуруп къалдым (И. Керимов) “Обессилев, почувствовав, что падаю, я тихонько присел на край бассейна”. Не заман болгъунча шулай янып, гююп туражагъымны билмей, сагъа шу кагъызны яздым (Н. Батырмурзаев) “Не зная, сколько времени я буду так пылать, гореть, я написал тебе это письмо”.

В формах посессивности выступают и именные аналитические образования с бол-, экен: Мени насипли болмакълыгъым сени къолунгда (Н. Батырмурзаев) “Моё счастье в твоих руках”. Эргиши Атайны зукъариси, къатынгиши де ону уьягьлюсю экен (И. Керимов) “Мужчина – двоюродный брат Атая, а женщина, оказывается, его жена”.

Кумыкскому языку свойственны и адвербиализованные формы слов с “угасшим” аффиксом принадлежности 3-го лица: гечеси-гюню “днем и ночью”, эртенинде “утром”, гечесинде “ночью” и т. д. Эртенинде мен Магьачкъалагъа ёлгъа тюшдюм (К. Абуков) “Утром я отправился в Махачкалу”. Набият, гьаманда йимик, эрини къаршысында олтургъан (М. Абуков) “Набият, как всегда, села напротив своего мужа”. По мнению С. Н. Иванова, подобное употребление, например, слов со значением времени (типа эртенинде “утром”, гечеси-гюню “днем и ночью”) возникло на основе использования их в составе изафета путем утраты определяемого (Иванов 1975, 62).

Дистрибуция показателей принадлежности, можно сказать, не имеет ограничений. Она охватывает и служебные части речи, в частности, послелоги и модальные слова: Къарны тюбюнде кёпюрню нечик этербиз? (М. Абуков) “Как будем строить мост под снегом?” Тек сенден къайрысы къонакъ гелмеген (К. Абуков) “Однако кроме тебя никто не приезжал в гости”. Энни не этме гереги гъакъда ойлаша туруп, арып, бир тюпгючде олтурду (М. Абуков) “Думая, что теперь делать, и устав, он присел на какой-то пенек”.

Исследование показало, что в форме 3-го лица выступает большее количество разнообразных слов. Это явление тюркологи объясняют тем, что в процессе исторического развития тюркских языков форма третьего лица приобретала функции, отличные от функций других форм лиц, как, например, участие в формировании изафета 2 в его современном виде, “атрибутивных конструкций с показателем относительной связи” (Иванов 1959, 189–196), функционирования в качестве морфологического средства контекстуальной отнесенности (Иванов 1973, 33–34). Вследствие приобретения новых функций словоформы с аффиксом 3-го лица подвергаются процессам лексикализации, изоляции, отрыва от сферы продуктивного функционирования категории принадлежности.

О тотальном охвате категорией принадлежности всей системы языка говорит использование показателей принадлежности в конструкциях с именным отрицанием, осложненным модальным оттенком предположительности (а), а также в аналитических конструкциях, где “отмеченное” качество относится к плоскости прошедшего (б):

а) Сен де, мен де олайлардан тюгюл экэнибиз яхши… (Б. Атаев) “Хорошо, что мы с тобой не из тех”. Осаллардан тюгюлюбюз белгили (У. Мантаева) “То, что мы не из слабых, это известно”;

б) …Бираз жыйып къарасанг, яхшы эди, – деп айтагъаным эди (Н. Батырмурзаев) “Говорю, что тебе следует немного экономить”. Къайтгъаны алты ай бола (У. Мантаева) “Прошло полгода как он вернулся”.

Во многих тюркских языках в функции вокатива, помимо форм уменьшительности-ласкательности, используются формы принадлежности. Косвенно-вокативные формы при обращении супругов друг к другу с употреблением терминов ата “отец”, ана “мать” с аффиксом принадлежности третьего лица единственного числа свойственны многим тюркским языкам, например, татарскому: нанасы/ энеси “мать”, башкирскому атахы “отец” (Цинциус 1972, 17; Юлдашев, 331; Покровская 1961, 24). Следы данной формы вокатива можно обнаружить и в кумыкской системе родства: абиси “отец”, бажиси “тетя”, нюрю “невеста” (досл. “его (ее) свет, луч”), амалы “брат” (об этом см. Гаджиахмедов 1985б, 135–142; Абакарова, Гаджиахмедов, 143–162). Большинство терминов родства и свойства в кумыкском языке оформляются показателями принадлежности. Некоторые из них без аффиксов принадлежности в качестве терминов родства не используются. Таковы, например, вокативные термины жаным, сюйгеним, салкъыным, используемые для обозначения понятия “заловка”: ханым, алтыным – для обозначения понятия “деверь” и т. д.

Интересным представляется тот факт, что в некоторых диалектах термины родства употребляются преимущественно с аффиксом принадлежности, например, в хасавюртовском диалекте, тогда как в других диалектах аффикс принадлежности используется редко, например, в буйнакском диалекте (с. Эрпели) (Гаджиахмедов 1985б, 140).

Особый интерес представляет удвоение аффикса принадлежности. Примечательно, что одни слова оформляются преимущественно или только удвоенным аффиксом, а для других двойное оформление факультативно: онусу “десять из них”, дёртюсю “четверо из них”, барысы да “все”, бириси “один из них”, гьариси “каждый из них”, биревюсю “другой”, ессиси “хозяин” и т. д. Жыйылгъанланы гьариси чыгъып сёйледи (И. Керимов) “Выступил каждый из присутствующих”. Особенно большое количество удвоения аффиксов принадлежности имеет место в говорах узбекского языка (Щербак 1970, 74). Присоединение второго аффикса тюркологи объясняют как результат десемантизации и слияния первого аффикса с корневым элементом (Щербак 1970, 75). Неслучайно в разных тюркских языках обнаруживается значительное количество примеров употребления формы принадлежности третьего лица безотносительно к обычно передаваемому его значению. Ср.: кум. бурну – долган. мунну – хак. пурну – шор. пурду “нос”; кум. бойну – шор. мойду “шея”; кум. къойну – гагауз. койну “грудь” и др.

Среди аффиксов принадлежности своеобразный характер отмечается у аффикса третьего лица (Севортян 1956б, 41, 43; Иванов 1973, 28–29). В словах типа уьйлери, китаплары, когда лицо не выражено дополнительно местоимением, аффикс мн.ч. -лар, -лер обозначает обычно не мн.ч. категории лица, а множественность предметов, к которым относится аффикс лица: “его дома”, “его книги” (Севортян 1956б, 41–43; Иванов 1969, 102; 1973, 28; Велиев, 57). При необходимости уточнения числа обладателей форма принадлежности сочетается с местоимением 3-го лица: ону уьйлери “его дома”, оланы уьйлери “их дома”.

На особый характер 3-го лица в категории принадлежности указывает и существование словосочетаний, где 3-е лицо уже не соотносится с другими лицами: юрт клубу “сельский клуб”, маданият къаласы “культурный центр”, Дагъыстан пачалыкъ университети “Дагестанский государственный университет”. Туркиялы алыш-беришчилер булан сатыв-алыв да Эндирей базары учун айтардай хайырлы юрюлмей (Б. Атаев) “Купля-продажа с турецкими купцами для базара Эндирея не приносит особой пользы”. Уллубий Солтанмут вилаятында къул базар барлыкъгъа къаршы (Б. Атаев) “Уллубий против того, что в виляяте Сонтанмут имеется базар по купле-продаже рабов”.

На особый статус третьего лица указывает и Э. Бенвенист: “Форма, называемая третьим лицом, действительно содержит указание на высказывание о ком-то или о чем-то, но это не соотносится с определенным ”лицом“. …Следствие этого должно быть четко сформулировано: ”третье лицо“ не есть ”лицо"… (Бенвенист, 262), поэтому третье лицо может обозначать все, что угодно (Бирюкович 1980а, 98).

Из сравнения частных разновидностей определения в основном падеже С. Н. Иванов приходит к следующему заключению, которое полностью относится и к кумыкскому языку: “Определение здесь обозначает название, наименование: в одном случае это – название как таковое, т.е. в ”чистом“ виде (Эндирей), в другом – обобщенное родовое название данного класса предметов (юрт), не соотносимое с конкретными предметами этого рода”. И различия между этими двумя подтипами изафетных конструкций характеризуются как различия между родоопределительным и видоопределительными атрибутивными сочетаниями (Иванов 1973, 29).

Специфическим проявлением категории принадлежности в грамматическом строе кумыкского и других тюркских языков является наличие определительных словосочетаний особого типа. Это сложные определения, в которых один из членов связан аффиксом принадлежности (как правило, аффиксом 3-го лица) с определяемым словом. Это типичные определения целого по его части: къапусу ачыкъ уьй “дом с открытыми воротами”, къолу енгил адам “человек с легкой рукой”, хасияты яхшы адам “человек с хорошим характером”. Суву увучгъа сыярдай аз тар оьзенден башланып, юрт гюнбатышдагъы Мадигин тавну сыртына багъып оьрлене (Б. Атаев). “Начавшись с маленькой речушки, вода которой может поместиться в горсть, село простирается к вершине горы Мадигин”. Бети агъаргъан Аваби эфенди гьукмударына телмирип къарай (Б. Атаев) “Побледневший Аваби эфенди с надеждой смотрит на судью”. Аждагьа тишли, чомучу да булангъы бульдозер гьабас гелмей (И. Ибрагьимов). “Бульдозер с ковшом, у которого зубья как у дракона, не зря едет сюда”. В конструкциях рассматриваемого типа (къапусу ачыкъ уьй “дом с открытыми воротами”) реальные отношения принадлежности как бы отступают на второй план, в результате чего значение партитивности переросло в значение относительности (Иванов 1973, 32).

Употребительны в кумыкском языке и лексикализовавшиеся сочетания, построенные по этой модели: авзачыкъ “ротозей, зевака”, башыбузукъ “дурак, ненормальный”, бурнупокъ “сопляк” и др.

Существующие определения категории принадлежности как совокупности аффиксов, выражающих отношение обладаемого к обладателю, неправомерно акцентируют значение реальной принадлежности, которое в действительности является лишь одним из многих значений данной категории (См. Дмитриев 1940, 58–59; Гр. совр. як. яз., 127; Хангишиев, 26). В кумыкской лингвистической традиции исследователи также ограничивались категориальным значением форм принадлежности, а некатегориальным значениям не уделялось достаточного внимания при грамматическом истолковании и обобщенной характеристике данной категории.

Однако еще Э.В.Севортян указывал, что "в современных тюркских языках аффиксы принадлежности могут передавать в реальном смысле прямо противоположные отношения (Севортян 1956, 43). То же самое отмечает в более поздних работах и Н. К. Дмитриев (1956 в, 23).

Именные конструкции безусловно выражают “обладание по функции”, где соответствующие предметы являются объектом обладания по функции субъекта. Конструкции, выражающие обладание по функции, разнообразны. Любые предметы, если они связаны с посессором, функциональны, могут оформляться аффиксами принадлежности. Например, в предложениях Къачан битер школанг ? (К. Абуков) “Когда закончатся твои занятия?” (букв., твоя школа) Конторума неге гелмединг ? (М. Абуков) “Почему ты не пришел в мою контору?” школа и контора не являются владельческой собственностью субъекта, он находится в определенных функциональных отношениях с данными предметами (например, или строит школу или контору, или работает в них). При этом одни и те же объекты внешнего мира могут восприниматься и как окказионально неотчуждаемые (собственно принадлежащие) в зависимости от ситуации.

При сочетании аффикса принадлежности с именами существительными, имеющими абстрактное значение, особенно с именами действия и послелогами, реальная семантика принадлежности утрачивается и категория принадлежности указывает только на отношение к лицу: Тек чыдамлыгъым етишмеди (К. Абуков) “Однако у меня не хватило терпения”. Айымны ярты къоюп чыкъмакълыкъ да арив тюгюл”, – деди ол (Н. Батырмурзаев) “Уходить, лишь частично отработав месяц, некрасиво”, – сказал он“. Оланы оьзлени уллу бавлары бар (М. Абуков) ”У них есть свои большие сады".

Для усиления значения принадлежности перед словом с аффиксом принадлежности в тюркских языках ставится слово оьз “свой, собственный” (Кононов 1980, 148; Муасир аз., 35). Оланы оьзлени уллу бавлары бар (М. Абуков) “У них есть свои большие сады”. Слово оьз “сам” может повториться дважды. При этом субъектно-объектные отношения еще более усиливаются: Гьар заманда да яшавгъа оьзюню оьз хожайыны еслик этсе яхшы болур (М. Абуков) “В жизни всегда хорошо, когда тебе диктует твой собственный хозяин”.

Слова с аффиксом принадлежности могут непосредственно следовать за субъектом принадлежности (а) или быть отдалены от него другими словами (б):

а) Мен уланымны ягъындан янгы гелип тура эдим (У. Мантаева) “Я только что пришел от сына”. Тангаласындан тутуп Насур артелни ишине юрюме башлады (М. Абуков) “Со следующего дня Насур начал ходить на работу в артель”.

б) Кёк денгизни саргъылт ягъасына тие-тиймей оьте (Б. Атаев) “Небо чуть-чуть касается желтого берега моря”. Давут оьзюню буларда нечик турагъанын айтды (Н. Батырмурзаев) “Давут рассказал о том, как он живет у них”. Атикатны бираз авур хасияты барны Батув биле (И. Керимов) “Батув знает, что у Атикат тяжелый характер”.

Для передачи атрибутивных отношений употребляется имя в основном и родительном падежах. Ср. юрт клуб “сельский клуб” – юрт клубу “клуб села”, гамиш сют “буйволиное молоко” – гамишни сютю “молоко буйвола” и т. д. Хотя обе формы функционально близки, однако их следует различать. Безусловно, основным в функционально-семантической сущности родительного падежа является функция атрибута. Дополнительным свидетельством в пользу данного предположения является наличие двух показателей в изафете 3 (показателя родительного падежа и аффикса принадлежности), выражающих значение притяжательности. Это дает повод полагать, что формы эти дифференцированы каким-то образом, в противном случае одна из них должна быть избыточной (Бирюкович 1980а, 100).

Представляется, что функцией родительного падежа является не только обозначение предикативного признака предмета, но и отношение определителя к некоторому классу предметов, то есть кроме атрибутивной функции он выполняет классифицирующую функцию. В примерах типа гамиш сют “буйволиное молоко” определитель семантического актанта обозначает предмет, не являющийся субъектом обладания (посессором) определяемого предмета. Здесь имеет место отношение предмета и источника. В примерах же типа гамишни сютю “молоко буйвола” определитель семантического актанта обозначает предмет, являющийся субъектом обладания (посессором определяемого предмета).

Семантическое различие определителей в сопоставляемых примерах выражается вхождением их в различные ряды парадигм притяжательного склонения:

1
гамиш сютюм “(мое) буйволиное молоко”
гамиш сютюнг “(твое) буйволиное молоко”
гамиш сютю “(его) буйволиное молоко”
2
гамишимни сютю “(моего) буйвола молоко”
гамишингни сютю “(твоего) буйвола молоко”
гамишини сютю “(его) буйвола молоко”

В первом типе парадигмы выражено отношение между материалом и источником. Формальный показатель принадлежности присоединяется к имени, обозначающему объект владения, а не к имени – определителю объекта владения, то есть здесь отсутствует отношение обладания.

Во втором типе парадигмы выражено отношение обладания. Формальные средства служат для указания на то, что определитель семантического актанта является посессором определяемого предмета.

Поскольку имя в форме основного падежа обозначает предмет, не входящий в сферу посессивности предмета, то и предмет этот может восприниматься как неопределенный и, наоборот, имя в форме родительного падежа обозначает предмет, входящий в сферу посессивности предмета (лица), отсюда вытекает сопутствующий ему признак определенности. Однако эти сопутствующие признаки не носят обязательного характера, и случаи “отклонений” в употреблении основного и родительного падежей с позиции определенности/неопределенности могут быть объяснены, исходя из оппозиции включенности/невключенности в сферу посессивности предмета (лица) (Бирюкович 1980а, 100–101).

При морфолого-синтаксическом способе идея принадлежности передается сочетанием имени существительного, обозначающего предмет обладания и оформленного соответствующим аффиксом принадлежности, с родительным падежом личных местоимений (Дмитриев 1940, 61). Рассмотрим примеры: Сени арбангда не эте дагъы мени къоюм? (Б. Атаев) “А что делает в твоей арбе моя овца?” Мен сени сёзюнгню бёлюп къойдум (И. Керимов) “Я взял да прервал твое слово”. Мени атым Арслан (Б. Атаев) “Меня зовут Арслан”.

Употребление личных местоимений в форме родительного падежа в сочетании с существительными, оформленными аффиксами принадлежности, придает контексту особую эмоциональность и насыщенность, подчеркивая принадлежность предмета именно тому лицу, о котором идет речь. Данный способ образования посессивных форм в кумыкском языке, как и в других тюркских языках, встречается довольно часто.

Все способы выражения посессивности могут быть представлены в одном высказывании: Мени атамны атасыны атасы Муталим мисгинни къабуру (К. Абуков) “Могила моего прадеда Муталима”.

Формы 1-го и 2-го лица ед.ч. допускают инверсию в местоположении членов притяжательной конструкции. Тем самым выражается эмоциональность, усиливается интонационное выделение группы принадлежности (Дмитриев 1948, 58): Аявлум мени, азизим мени… (из песни) “Дорогая моя, милая моя”…

Притяжательная конструкция может остаться грамматически незавершенной, если второй его член не будет оформлен лично-притяжательным аффиксом, несмотря на то, что исчерпывающие сведения о нем в этом случае сообщаются первым членом конструкции. Это синтаксический способ выражения категории принадлежности, который реализуется с помощью формы родительного падежа соответствующего местоимения, стоящего в препозиции к слову, обозначающему предмет обладания. Этот способ выражения категории принадлежности касается 1-го и 2-го лица множественного числа. Причины этого еще не выяснены (Дмитриев: 1940, 61). Бизин участка Камилге болсун (З. Атаева) “Наш участок пусть достается Камилю”. Бу чу Гьажи, бизин Гьажи! (М. Ягьияев) “Это же Гаджи, наш Гаджи!”

В 3-м лице ед. и мн.ч. в отличие от форм 1-го и 2-го лица существительное оформляется аффиксом принадлежности, независимо от наличия или отсутствия имени обладателя: Набини де, Бурлиятны да тою юрт клубда болажакъ (З. Атаева) “Свадьба Наби и Бурлият состоится в сельском клубе”. Лайланы уланы геле деген хабар юртгъа яйылды (У. Мантаева) “В селе распространилась весть о том, что приезжает сын Лейли”.

Принадлежность в кумыкском языке оформляется еще при помощи специфического аффикса -ныки, который не содержит указания на сам предмет обладания: Атлылар Дагъыстан полкнуки экени опурагъындан билине (М. Ягьияев) “То, что всадники из дагестанского полка, видно по их форме”. Алайса къызныкилер онча негер пашмандыр дагъы (И. Керимов) “В таком случае отчего все со стороны девушки так печальны”.

Аффикс принадлежности -ныки используется в структуре составного именного сказуемого: Башлапгъы уьч де дарс меники эди (И. Керимов) “Первые три урока были мои”. Терек тюпде ятгъан къара къозу Жансуратныки эди (Къ.Шамсутдинов) “Черный ягненок, лежавший под деревом, принадлежал Жансурат”.

В тюркологии некоторые исследователи называют эту форму “абстрактной принадлежностью” (Дмитриев 1948, 55; 1940, 59), хотя, как справедливо отмечает Д.М. Хангишиев, она выражает и значение конкретно-предметной соотнесенности (Хангишиев, 28).

По мнению Д.М. Хангишиева, этот специфический способ принадлежности образуется при помощи аффикса -ки (Хангишиев 1995, 26). Поскольку -ки не используется с другими падежными показателями, более правильным является недифференцированное представление данной монемы с показателем родительного падежа.

Обращают на себя внимание некоторые фономорфонологические особенности данного аффикса: в кумыкском литературном языке вторая часть данного аффикса не подвергается изменению, и в нем представлен только один вариант -ки. В кайтагском диалекте, а также в некоторых говорах подгорного диалекта конечный элемент этого аффикса подвергается изменению, и в них представлены два варианта данного аффикса -нуку и -ники: юртнуку “принадлежащий селу”, яшники “принадлежащий ребенку”, бунуку “принадлежащий ему”.

Отличие данной формы от других форм принадлежности заключается не только в том, что предмет обладания выражается здесь лексически, но и в синтаксической позиции лица обладателя. Форма принадлежности на -ныки всегда находится в постпозиции по отношению к предмету обладания и выполняет роль сказуемого: Бала бизинки (И. Керимов) “Ребенок наш”. Русия сизин йимик боярланыки (Б. Атаев) “Русь принадлежит таким как вы боярам”.

На наш взгляд, и форме на -ныки свойственна партитивная функция: Сегизинчи классда меники биринчи дарс (И. Керимов) “В восьмом классе у меня первый урок”. Сени каза урагъан еринг оьзгеленикинден башгъа артда къалмагъан (И. Керимов) “То место, где ты пропалываешь, не хуже других”.

Для усиления значения принадлежности к словоформе, обозначающей принадлежность, присоединяется слово оьзюнюки “его”: …О савлай Магьамматны оьзюнюки (И. Керимов) “Это целиком принадлежит Магомеду (ему)”.

Кроме того, форма на -ныки характеризуется нисходящей интонацией, тогда как формы с показателем -ым имеют восходящую интонацию (Гр.совр.башк.яз., 125).

Возможно и совместное употребление обеих форм принадлежности (особенно часто в терминах родства и свойства). При этом достигается акцентированное выражение идеи принадлежности: Бу машин инимники. “Эта машина моего младшего брата”. Шо гелеген яш агъабызники “Ребенок, который идет, моего старшего брата”

В кайтагском и терском диалектах обнаружены топонимы, в которых второй компонент не снабжен аффиксом принадлежности: в кайтагском диалекте – Алимирзаны бучен “сенокосный участок, принадлежащий Алимирзе”, Къазмаланы сырт “горка, где (находились) казармы”, в терском диалекте – Мартны сын “памятник Марту”, Бийлени къол “балка, принадлежащая биям”. Видимо, это свидетельствует о том, что в кумыкском языке когда-то был представлен еще четвертый тип изафета.

И, наконец, рассмотрим категорию принадлежности в ее отношении к предложению. Функция категории принадлежности в составе предложения сводится к выражению контекстуальной отнесенности. Находясь при каком-либо слове вне конструкции изафета, аффикс 3-го лица может обозначать отнесенность данного слова к другому слову, словосочетанию или предложению в другом контексте:

Чеэров: Мен оьз гьукуматыма къуллукъ этемен.
Магьач: Къайсы гьукуматдыр ол?
Чеэров: Дагъыстанны эркин халкъыны тав гьукуматы.
Магьач: “Эркин халкъыны

(А. Къурбанов).

Многочисленные прономинализированные (бири,бириси, экинчиси и т. д.) и адвербиализованные (гечеси, гюню, эртенинде и др.) формы слов с “угасшим” аффиксом принадлежности 3-го лица являются лексическими отложениями использования категории принадлежности именно как средства контекстуальной отнесенности: Къарасам, биринден бири гиччи уьч къызьяш къучакълашып ятгъан. Инг гиччиси Лена колавларын къыса… (И. Керимов). “Смотрю: обнялись и спят одна младше другой три девочки. Самая младшая, Лена, жмет ручки”. Савунчу къызланы бириси башгъа юртгъа эрге чыкъгъан (Ш. Альбериев) “Одна из доярок вышла замуж в другое село”.

Таким образом, категория принадлежности – это словоизменительная категория, которая конституируется по модели: основа + личный аффикс. Диалектный материал кумыкского языка представляет разветвленную систему показателей принадлежности, многие из которых представляют ценность для истории кумыкского языка. Значение данной категории составляет сложный образ двух предметов, связанных отношением принадлежности.

Категория принадлежности обладает механизмом формоизменения, посредством которого предметы, представляемые как обладатели, репрезентируются грамматическими значениями лица и числа.

По-разному представлена функционально-семантическая сущность форм принадлежности в составе различных единиц языка – слова, словосочетания и предложения.

В составе слова аффиксы принадлежности образуют семантическую оппозицию: они противостоят друг другу как формальные показатели отнесенности слова к одному из трех лиц на основе категориального значения принадлежности.

Другой ряд оппозиций наблюдаем при функционировании категории принадлежности в составе словосочетания. Здесь аффикс третьего лица является формой грамматического выражения отнесенности одного предмета к другому и в этом качестве противостоит аффиксам 1-го и 2-го лица. Только третье лицо может иметь место в определительных конструкциях с показателем относительной связи (Кононов 1956, 523–526; Иванов 1978, 144). Аффикс 3-го лица противостоит всем трем лицам, являясь грамматическим средством, выражающим не лично-притяжательное, а предметное отношение. Аналогичное качество 3-го лица представлено и в составе партитивных конструкций.

В составе предложения аффикс 3-го лица полностью утрачивает соотнесенность с первым и вторым лицом, становясь грамматическим показателем, выражающим контекстуальную отнесенность.

Кроме того, анализ языкового материала свидетельствует о том, что классификация предметов включенный/невключенный в сферу бытования другого предмета (лица) осуществляется в тюркских языках и на референтном уровне предложения. Дифференциация предметов здесь реализуется на основе более частной оппозиции неотчуждаемости/отчуждаемости признака. При передаче отношений притяжательности в кумыкском языке оказываются противопоставленными две группы слов: отчуждаемые (ит “собака”, ат “лошадь”, китап “книга”) и неотчуждаемые (названия частей тела, имена ближайших родственников).

Первая группа слов всегда маркируется аффиксами принадлежности независимо от ситуации, вторая может быть маркирована, а может и не быть маркированной в зависимости от конкретного отношения отчуждаемого предмета к лицу. Конкретные условия характеризуют предмет как входящий, либо не входящий в сферу существования лица. Это определяется реальными отношениями, в которых находятся люди и вещи (Бирюкович 1980а, 105).

Одним из проявлений грамматической обособленности аффикса 3-го лица в подобном значении является способность слов, содержащих этот аффикс, к прономинализации, адъективации и адвербиализации.

Материал кумыкского языка подтверждает мысль о том, что аффикс принадлежности лишь в ограниченном числе случаев выражает значение реальной принадлежности, т.е. отношение обладателя к обладаемому. Иногда эти аффиксы могут иметь и значение, совершенно противоположное реальному значению принадлежности. Наконец, категория принадлежности как грамматическое средство выражения отнесенности предметов к тому или иному лицу является важнейшим средством актуализации имени существительного (в частности, по линии квантитативности и определенности-неопределенности). У субстантивов, оформленных аффиксами принадлежности, основные формы теряют индифферентность и становятся актуализированными к количественной характеристике обозначаемых именем денотатов.

Коммуникативное предназначение данной категории – передавать всевозможные отношения между двумя объектами, поддающиеся истолкованию сознанием носителей языка как притяжательные.

Категория падежа (склонение)

Общая характеристика склонения

Традиционно категория падежа определяется как отношение имени “к другим словам” (См.: Виноградов 1972, 139; РГ, 476; Ольмесов 1982, 40; Загиров 1982, 35 и др.). Данное определение нуждается в некотором уточнении. Ведь к словам относятся и союзы, и частицы. Возникает вопрос: какие же отношения выражают имена с названным классом слов? Вероятно, было бы правильнее утверждение, что падежи выражают отношение данного имени к другому имени или глаголу. Однако и это определение нуждается в уточнении. Говоря об “отношениях”, некоторые грамматисты называют лишь синтаксические функции падежных форм (Совр. татар. яз., 142, 149; Долинина, 5–8; Гр.совр.як.яз., 136 и др.). На самом же деле, если бы падежи выражали отношение данного имени к другому имени или глаголу, то “каждый падеж был бы только названием того или иного отношения и ничем больше. Однако акт называния не есть ни акт осмысливания, ни акт понимания, поскольку можно давать название тому, что никак не осмысливается и никак не понимается. Тем более идея отношения имен не может сводиться на простое название этого отношения” (Лосев 1983, 188).

В лингвистической литературе вопрос о падежах занимает особое место ввиду сложности самой грамматической категории и наличия самых полярных подходов к ее квалификации. Несмотря на наличие специальных исследований в этой области, в целом ряде тюркских языков, в том числе и в кумыкском (Долинина), настоящая проблема до конца так и не решена.

Действительно, изучение падежных форм представляет значительные трудности, так как употребление падежей дает пеструю картину эмпирического многообразия значений. Эти трудности, как отмечает С. Н. Иванов, двоякого рода: затруднения, связанные с разграничением отдельных значений, и препятствия на пути осмысления единства далеких друг от друга значений (Иванов 1969, 49).

Изыскания известных советских тюркологов – Н. К. Дмитриева, Э.В.Севортяна, А. Н. Кононова, Б. А. Серебренникова, А.М.Щербака, Э.Р.Тенишева, Л.Ф.Благовой, С. Н. Иванова, В. Г. Гузева (см. их работы в библиографии) и ряда других внесли определенную ясность в решение ряда проблем категории падежа в тюркских языках.

Предпринимаемую в настоящей работе попытку истолкования функционирования падежных форм в кумыкском языке следует рассматривать как рабочее опытное решение сложной задачи, как проверку на конкретном фактическом материале нетрадиционных принципов истолкования полисемии грамматических форм. При истолковании эмпирического многообразия значений падежных форм автор опирался прежде всего на опыт своих учителей – А. Н. Кононова, С. Н. Иванова, В. Г. Гузева. Основная задача изучения падежей в кумыкском языке – это сведение многообразного к единству, теоретическое осмысление эмпирического многообразия падежных значений.

Вслед за Л.Ф.Благовой мы выделяем в системе тюркского склонения “простое” и “притяжательное” склонения как две структурные разновидности тюркского склонения и соответственно называем их именной и посессивно-именной парадигмой взамен разнообразных употребляющихся в тюркском языкознании наименований (Благова 1982, 37).

Противопоставление по наличию или отсутствию перекрещивающихся категорий принадлежности и падежа лежит в основе соотношений посессивно-именной и именной парадигм в каждом конкретном тюркском языке. Именно взаимоотношения этих двух парадигм образуют структурную основу тюркского склонения. Как и в других тюркских языках, в кумыкском языке выделяются консонантическая и вокалическая серии формативов. Консонантическая серия характеризует именную парадигму в целом, независимо от согласного или гласного исхода окончания склоняемого имени, что имеет место в большинстве кыпчакских языков (татарском, башкирском, карачаево-балкарском, крымско-татарском, караимском, ногайском, каракалпакском, казахском). Именная парадигма, таким образом, не подчиняется здесь действию фонетических правил, фактически она единообразна в использовании падежных формативов консонантной серии (см.: Дмитриев 1940, 55–57; Долинина, 7–12; Хангишиев, 33).

Посессивно-именная парадигма в разных своих частях оформляется по-разному. Целиком по образцу именной парадигмы оформляется посессивно-именная парадигма 1 и 2-го лица единственного числа в кумыкском языке. В большинстве кыпчакских языков наблюдается вокалический форматив дательного падежа при консонантных формативах родительного и винительного падежей. Из кыпчакских языков только в кумыкском и карачаево-балкарском в этой парадигме родительный и винительный падежи имеют форматив , -ин. Своеобразна и посессивно-именная парадигма 3-го лица: в локальных падежах здесь обязателен инфикс -н-, в дательном он сопрягается с вокалическим формативом , винительный падеж имеет форматив .

Что касается внутрипарадигмных соотношений, можно говорить об их структурной выдержанности для именной парадигмы кумыкского языка. Для посессивно-именной парадигмы характерна внутрипарадигмная оппозиция по линии единственное число – множественное число первых двух лиц категории принадлежности. Посессивно-именная парадигма 1–3-го лица единственного числа (и 3-е лицо множественного числа), вычленяемая некоторыми специфическими грамматическими признаками, противопоставляется посессивно-именной парадигме 1–2-го лица множественного числа, которая строится целиком по образцу именной парадигмы.

Итак, в кумыкском типе склонения собственно дистинктивным признаком обладает не только каждая из падежных парадигм, но и каждая из частей посессивно-именной парадигмы. Этим кыпчакский тип склонения отличается от огузского типа, где одним таким признаком располагает только посессивно-именная парадигма 3-го лица. Таким образом, как внутрипарадигмные, так и межпарадигмные соотношения в кыпчакском типе склонения характеризуются асимметричностью.

Сравнительные исследования тюркских языков показывают, что кыпчакские языки обладают более разветвленной формальной организацией в системе склонения, чем огузские. Здесь противопоставления проводятся не по одному, а по трем признакам (инфикс -н- в локальных падежах, дательный падеж , винительный , в отдельных случаях родительный и винительный ). Однако и на эту максимальную для тюркских языков парадигмную оппозицию здесь налагаются ограничения в отношении посессивно-именной парадигмы 1-го и 2-го лица множественного числа.

В кумыкском языке категория падежа представлена шестью соотносительными формами со следующими формальными показателями:

падеж именная парадигма посессивно-именная парадигма
осн. имплицитный показатель имплицитный показатель
род. -ны, -ни, -ну, -ню|-ны, -ни, -ну, -ню| |вин.|-ны, -ни, -ну, -ню -ны, -ни, -ну, -ню,
дат. -гъа, -ге , , -на, -не
мест. -да, -де -нда, -нде
исх. -дан, -ден -ндан, -нден

На соотношение категорий принадлежности и падежа не раз указывали тюркологи (Иванов 1973, 26–36; Нигматов 1975, 16–24). Сопряженность этих двух категорий имеет место не только в семантическом и синтаксическом планах, но и в плане парадигматическом: это так называемый “вставочный” -н-, который появляется при склонении имен с аффиксом принадлежности 3-го лица в локальных падежах (дательном, местном, исходном). Таким образом, перекрещивание категорий принадлежности и падежа имеет собственный морфологический показатель. Следует обратить внимание на неизменность позиции между предшествующим ему аффиксом принадлежности 3-го лица и последующим падежным формативом (Благова 1978, 5).

Посессивно-именная парадигма противопоставляется именной не только интерфиксом -н- (для 3-го лица), но и формативом дательного падежа (для 1–3-го лица ед.ч. и 3-го лица мн.ч.). В силу этого своего назначения вакалический форматив в кумыкском языке должен рассматриваться не как фонетический вариант, а как морфологический показатель.

Падежные показатели в слове занимают место, как правило, после аффиксов словообразования, числа и принадлежности, но не всегда находятся в абсолютном конце слова, как это принято считать. Существительные в форме дательного, исходного и местного падежей способны принимать аффиксы именной категории сказуемости: Агьматгъаман “я (говорю, обращаюсь) Ахмеду”, юртданман “я из села”, шагьардаман “я (нахожусь) в городе”.

Основной падеж

Форма имени, не имеющая материального падежного показателя, в соответствии с укоренившейся в тюркологии традицией единодушно трактуется кумыковедами как “основной падеж” (Керимов и Ахмедов, 62; Хангишиев, 36). Для обозначения основной формы существительного в системе падежей Н. К. Дмитриев пользовался термином “неопределенный падеж” (Дмитриев 1940, 54–55). Выделение основного падежа связано прежде всего с бытующим в лингвистической литературе отождествлением понятия “нулевой показатель” с абсолютным отсутствием показателя (Севортян 1956, 47–48).

Оригинальна трактовка формы, не имеющей материального падежного показателя, предложенная В. Г. Гузевым. Согласно его концепции, показатель каждого падежа добавляет к лексическому значению имени или к сложному значению предшествующей части словоформы информацию о том, в каких отношениях находится называемый данным именем предмет с другими предметами или действиями (Гузев 1987, 99). Форма же имени, не дающая материального падежного показателя, по мнению многих лингвистов, предстает на фоне аффигированных форм как не несущая сама по себе какой-либо информации об участии предмета в тех или иных отношениях (см.: Grönbech, 24, 129; Жирмунский 1976, 136–137; 1963, 19–20). Таким образом, “нет никаких оснований утверждать, что отсутствие какого-либо материального падежного показателя используется языком в качестве сигнала, несущего какую-либо служебную информацию. А поскольку не удается обнаружить грамматическое значение основного падежа, то едва ли можно говорить о самом существовании такого падежа” (Гузев 1987, 100). В пользу данной концепции говорит и факт самостоятельного функционирования обсуждаемых словоформ вне сопряжения с другими формами слов, несмотря на то, что такое использование привносит в текст субъективное значение экспрессивной патетики, или же нанизывание цепочки номинативных предложений с целью создания впечатления внешней фрагментарности событий. Примеры: Он бешинчи июль. Итнигюн. Трасса. Траншея. Штаб. (И. Ибрагьимов) “Пятнадцатое июля. Понедельник. Трасса. Траншея. Штаб”.

Между тем в тюркологии еще в XIX веке были предприняты попытки теоретически обосновать правомерность выделения первого члена падежной парадигмы. “Я назвал именную основу, когда она в предложении выступает как имеющее значение слово, падежом, – пишет О. Бётлинг, – потому, что она здесь подобно другим падежам служит для выражения отношений, и потому, что об основе как таковой не может быть речи в предложении” (см.: Суник, 170).

При чисто описательном подходе к фактам языка противопоставление аффигированных форм неаффигированной основе едва ли может вызвать возражения (Гузев 1987, 98). В пользу признания основного падежа в тюркских языках говорит и применение принципа субстанциальности в интерпретации грамматических форм и категорий. Субстанциальность грамматической формы “может пониматься как ее отношения (синтаксические функции), обращенные вовнутрь, т.е. как значения, заложенные в грамматической форме” (Иванов 1969, 20).

На основе теоретических положений, сформулированных С. Н. Ивановым в отношении грамматических форм и категорий узбекского и турецкого языков, а также на основе достижений современной теоретической лингвистики, рассмотрим функционально-семантический потенциал основного падежа в кумыкском языке.

Имя существительное в именительном падеже может выступать в функции всех членов предложения (Долинина, 11–14; Хангишиев, 36–37). Многообразие синтаксического использования основного падежа ставит перед необходимостью выяснить, каковы те значения имени существительного в основном падеже, которые позволяют ему выступать именно в данных функциях. Иначе говоря, если исходить из принципа субстанциальности, то, хотя и следует признать, что сфера синтаксического использования падежной формы и выявляет ее сущность, тем не менее для морфологической характеристики падежной формы нужно определить те значения, благодаря которым ей свойственна такая сфера синтаксического употребления. Вопрос этот принципиально важен. Широта синтаксического использования основного падежа и трудности, связанные с установлением грамматических значений, служат причиной того, что основной падеж в тюркских языках трактуется часто лишь в синтаксическом плане, т.е. путем перечисления его функций в предложении (Долинина, 11–12; Керимов и Ахмедов, 62; Бамматов, 34; Ольмесов 1982,41; Совр. татар. яз., 141; Прик, 75–76; Будаева, 33–34 и др.). Именно трудности, связанные с установлением грамматических значений, служат причиной того, что именительный падеж и в русском языке трактуется то в синтаксическом плане, то семантическом: “Для именительного падежа центральными значениями являются значения субъектное и определительное” (РГ, 480–481). Подобные трактовки имеют место и в грамматиках других языков (Мадиева, 49; Загиров 1982, 38). Тем не менее, синтаксическое использование основного падежа показывает, что этому падежу свойственны различные значения. Эти значения падежей оказываются своеобразно разделенными между его функциями. Различные функции и значения основного падежа находятся в сложных отношениях как между собой, так и с функциями и значениями других падежей. Так, в кумыкском языке основной падеж в функции подлежащего имеет конкретно-предметное (1) и отвлеченно-предметное (2) значения:

(1) Ёлдашларым бири-бирине къарады (И. Керимов) “Друзья мои посмотрели друг на друга”. Генерал гьали айтма зат тапмады (М. Ягьияев) “Генерал теперь не знал, что говорить”.

(2) Бу ерлерде чум оьсмей (М. Ягьияев) “В этих местах кизил не растет”. Юрт ягъада юз гектардан да артыкъ ерде помидор-хыярыбыз бар (И. Керимов) “На краю села мы имеем более ста гектаров помидоров и огурцов”.

В функции же сказуемого основной падеж не имеет конкретно-предметного значения. В данном случае именное сказуемое выражает родовое понятие. Здесь активизированы качественные потенции имени существительного: Маржанат уланъяш йимик къайыр къыз (М. Ягьияев) “Маржанат – девушка, шустрая, как парень”. Ол бир заманда да ата-анасына къаршы чыгъагъан яш тюгюл (М. Ягьияев) “Он не такой мальчик, который выступает против родителей”.

Основной падеж является также формой определения в одном из двух типов притяжательно оформленных словосочетаний (изафет). Здесь наиболее наглядно проявляется предметно-качественное значение имени существительного в основном падеже. Например: Бу йыракъ тавлар элине олар биринчилей гелген (И. Керимов) “В этот далекий горный край они приехали впервые”; Къумукъ театр геле деген хабар юртгъа яйылгъаны эки гюн бола (М. Ягьияев) “Вот уже второй день как по селу распространилась весть о том, что приезжает кумыкский театр”. Здесь имя существительное, выступающее в функции определения, имеет значение обобщенного родового названия данного класса предметов, тождественных друг другу по своим основным качественным характеристикам.

Имя существительное в основном падеже выступает в функции прямого дополнения. Основной падеж прилегающего прямого дополнения имеет место тогда, когда предметная определенность объекта несущественна для высказывания, когда слово, стоящее в позиции прямого дополнения, не отождествлено, не соотнесено с конкретным предметом данного класса и имеет значение родового наименования данного класса предметов. В этом случае действие как бы не переходит на объект, а лишь характеризуется со стороны объекта, определяется объектом.

Основной (именительный) падеж некоторые исследователи считают формой названия и формой субъекта (см. Виноградов 1947, 171; Ср.гр.рус. и аз. яз., 58; Будаева, 33; Ольмесов 1982, 41 и др.). Это положение также нуждается в уточнении. Во-первых, субъектное значение выражают и другие падежи (например, в русском языке субъектное значение могут иметь все падежи, кроме предложного (Милославский, 89). Во-вторых, называть предмет или лицо, о котором говорится в предложении, это вовсе не значит быть именительным и падежом подлежащего в предложении. “Называть предмет – это еще не значит понимать его как субъект и делать подлежащим предложения” (Лосев 1983, 188). И далее: “Для того, чтобы из акта называния получился именительный падеж, необходимо к этому акту присоединить еще и акт полагания предмета” (Лосев 1983, 188).

Назывательный момент присутствует во всех падежных формах. Значит, именительный падеж есть не простое называние предмета, потому что он на самом деле указывает на соотношение имени с самим собою, подобно тому, как косвенные падежи указывают на соотношение имени с другими именами или действиями. И момент полагания, и момент предметного соотношения совершенно одинаково присутствуют во всех падежах. Таким образом, именительный падеж есть не просто обозначение или называние предмета, он есть понимание всякого предмета в его соотношении с самим собою, в его тождестве с самим собою (Лосев 1983, 189–190).

Именительный есть не просто фиксирование предмета как такового, а фиксирование вообще чего бы то ни было в качестве соотнесенного предмета, т.к. подлежащим может быть не только именительный падеж, но и всякий другой падеж и вообще любая часть речи. В роли подлежащего могут выступать и междометия, которые никто и никогда не считал актом называния (Лосев 1983, 190).

Д.М. Хангишиев отмечает обстоятельственную функцию основного падежа в составе пословиц, поговорок и устойчивых сочетаний слов (Хангишиев, 37): Юз сугъарма, гюз сугъар (поговорка) “Сто раз не поливай, осенью поливай”. Это типичный случай употребления одной падежной формы вместо другой, отражающий собой периферийный синтаксис семантически ограниченной группы имен. В данном случае конкретно-предметное значение имени существительного оказывается полностью растворенным в качественных значениях, близких к семантике наречия.

Одно из отличий основного падежа от подлежащего в других языках (например в славянских) состоит в его способности сочетаться со служебными словами – послелогами[1]. Сочетания основного падежа имени существительного или местоимения с послелогами выступает в предложении в функциях косвенного дополнения или обстоятельства.

Из всех послелогов, употребляемых с основным падежом, послелог булан “с, вместе с” обладает наибольшим разнообразием значений. Как отмечают многие тюркологи, этот послелог имеет значение совместности (Кононов 1960, 297–298; Иванов 1969, 56; Магомедов, 45 и др.), которое признается первичным его значением. Уллубий Смирнов булан янаша пайтонда олтургъан (М. Ягьияев) “Уллубий сидит рядом со Смирновым в фаэтоне”. Я Хайрутдин булан болма герексен, я бизин булан (М. Хангишиев) “Ты должен быть или с Хайрутдином, или с нами”.

Среди прочих близко к отмеченному значению послелога булан совместно-сопроводительное значение (значение сопровождения – по А.Г.Магомедову) Здесь второй член совместности не выражен именем существительным, стоящим вслед за послелогом, а выявляется контекстом. Связь с этим вторым компонентом совместности существует только в структуре предложения и носит синтаксический характер, грамматически же имя существительное с послелогом связано с последующим глаголом. Предмет, обозначенный именем существительным при послелоге, является в данном случае не равным соучастником в рамках совместности, а предметом, сопутствующим какому-либо другому предмету, сопровождающим его. Къалкъыны бир кепек де чыгъармай, оьзюбюзню гючюбюз булан ярашдырдыкъ (З. Атаева) “Крышу починили своими собственными силами, не потратив при этом ни копейки”. Тек нап булан масхара этмеге болмайлар (И. Ибрагьимов) “Однако они не могут шутить с керосином”.

Модификацией совместно-сопроводительного значения является сопроводительно-наделительное значение, содержащее сему “быть наделенным чем-либо”: Мадина оьзюню айтма сюеген затын мисал булан башлады (Ш. Альбериев) “То, что хотела сказать, Мадина начала с примера”. Мен шо ишлени кёп сююнч булан этемен. (З. Атаева) “Я делаю эти работы с большой радостью”.

Основному падежу с послелогом булан “с” свойственно уравнительно-совместительное значение: Бомбалар юртну ер булан тюз этди (Р.Расулов) “Бомбы сравняли село с землей”. Бугюн усталар ал чырны арт чыр булан тенг этди (З. Атаева) “Сегодня мастера сравнили переднюю стену с задней стеной”.

Богато представлено инструментальное значение основного падежа: Бел булангъы, оракъ булангъы ишлер де иш тюгюлмю ? (М. Абуков) “Разве работа с лопатой, с серпом не работа?” Уллубий атны ялына къолуну аясы булан урду (М. Ягьияев) “Уллубий ударил ладонью о бок лошади”.

Если при совместно-сопроводительном значении объект, выраженный именем существительным с послелогом булан, является соучастником действия, то при орудийном значении объект представляет средство действия, направленное вовне. Орудийное значение связано с более отвлеченным значением средства осуществления действия: Оьгюз арбалар булан гелгенлер де бар (М. Ягьияев) “Есть и такие, которые приехали на арбах”. Арап языв булан онда булай язылгъан эди (М. Ягьияев) “Арабским шрифтом там было написано следующее”.

Тюркологи отмечают местное и временное значение послелога булан. В отличие от других грамматических средств обозначения места, например местного падежа, здесь наличествует семема использования места в качестве средства совершения действия. Ёл булан барагъанлар ял алмагъа токъташдылар (Ш. Альбериев) “Идущие по дороге остановились на отдых”. Чкаловну самолёту кёпюр тюп булан чыгъып гетди (Р.Расулов) “Самолет Чкалова вылетел из-под моста”.

Временное значение послелога булан связано с семантикой совмещения во времени, приурочения действия к определенному промежутку времени. Авчулар танг булан ёлгъа тюшдюлер (М. Абуков) “Охотники ранним утром отправились в путь”; …Гьар ёлукъгъанда шо гьакъда сагьатлар булан эрише эдик (И. Керимов) “При каждой встрече об этом мы спорили часами”.

С семантикой сопроводительности и орудийности связаны такие случаи употребления послелога булан, когда он вместе с предшествующим именем существительным обозначает объект, выражающий основание, при посредстве которого совершается действие: Къыз гьакимге герти юреги булан гьашыкъ (З. Атаева) “Девушка серьезно влюблена в руководителя”; Гьакимни тапшурувларын агитбригаданы ортакъчылары иштагьлыкъ булан кютелер (З. Атаева) “Поручения руководителя участники агитбригады выполняют с радостью”.

В послелоге учун совмещены противоположные значения цели (1) и причины (2):

(1) Мен колхозну авлакъларында ишлемек учун гелгенмен (М. Абуков) “Я приехал, чтобы работать на полях колхоза”. Биз чи шону тизмек учун гелгенбиз, къыдырма гелмегенбиз чи (И. Ибрагьимов) “Мы же приехали, чтобы строить, не гулять же приехали”;

(2) Халкъым учун темир ёллар, вокзаллар, кёпюрлер къурар эдим… (И. Керимов) “Ради моего народа я построил бы железные дороги, вокзалы, мосты”. Озокъда, боламан школа учун бина къурмагъа (З. Атаева) “Конечно, могу для школы построить здание”.

Распределение действия во времени обозначается послелогом сайын: Бюрону ортакъчыларыны санаву гюн сайын арта (М. Ягьияев) “С каждым днем растет количество членов бюро”. Амма боецлер гюн сайын чыныгъа бара (И. Ибрагьимов) “Однако бойцы с каждым днем все больше закаляются”.

Послелог йимик обозначает вместе с предшествующим ему именем существительным сравнение по качеству: Уллулар йимик ойлашып юрю дагъы (М. Хангишиев) “Ходи с умом, как старшие”. Бир жуманы узагъында тиленчилер йимик оланы артындан юрюдюк (М. Ягьияев) “В течение недели мы ходили за ними как просители”. Анвар йимиклер булан не уллу ишлерден де тартынма тюшмей (З. Атаева) “С такими, как Анвар, какая бы большая работа ни была, не следует бояться”.

Послелоги саялы, себепли имеют причинное значение, что определяется семантикой слов, от которых они образованы: Бары да зат сен саялы болду (А.Сулейманов) “Все получилось из-за тебя”; Дав себепли бузулгъан… колхозлар (Аткъай) “Колхозы, разрушенные войной”…

Сравнительное значение выражает послелог чакъы: Айтыв чакъы да иш болмас, аюв чакъы баш да болмас (пословица) “Как в пословице работы не бывает, размером с медведя головы не бывает”.

Послелоги булан, учун сочетаются с родительным, а не с основным, как при именах существительных, падежом личных и указательных местоимений. Жыйынны чакъыргъынча алда сени булан сёйлемеге токъташгъан эдим (З. Атаева) “Прежде чем начать собрание, я решил поговорить с тобой”. Экинчи гьакъылым уьст гелгенлик мени учун англашыла (З. Атаева) “То, что вторая моя мысль победила, мне ясно”.

Согласно традиции, одно из отличий основного падежа подлежащего в других тюркских языках состоит в его способности выступать в функциях прямого дополнения и сочетаться со служебными словами – послелогами (Кононов 1960, 93; Иванов 1969, 56–60; Гр. совр.башк. яз., 135–137; Долинина, 7–11; Хангишиев, 36 и др.). Если вести толкование по традиционной в тюркологии методике, то в кумыкском предложении Агьмат ёлдашы булан денгизге гетди “Ахмед со своим другом ушел на море” сочетание ёлдашы булан следует квалифицировать как форму основного падежа. Однако в последние годы в тюркологии высказывается и противоположная точка зрения, основанная на принципе разового вхождения падежных форм в структуру предложения (см.: Вильданова и Гарипов, 39; Совр.каз.яз., 160; Совр. татар. лит. яз.,141). Согласно их мнению, в одном и том же предложении, построенном по модели N1+Vf+N4, один и тот же падеж не может занимать одновременно две позиции – субъекта и объекта. Если в позиции субъекта явный основной падеж, то в позиции прямого объекта при финитном глаголе никакой другой падеж, кроме винительного с нулевым аффиксом, выступать не может (Вильданова и Гарипов, 39). На наш взгляд, это еще один некритический перенос представлений индоевропейского языкознания в грамматическую систему тюркских языков. Принцип “разового вхождения” не является универсальным принципом, характерным для всех языков мира. Он не срабатывает не только в тюркских, но и в кавказских языках. Поэтому в этом вопросе мы придерживаемся традиционной точки зрения.

Итак, кумыкский основной падеж выражает отношение данного имени к нему же самому, а не к другим именам или действиям. Основной падеж в функции подлежащего есть выражение предмета именно как данного предмета, а не как чего-то другого и не как воздействующего на что-то другое (Лосев 1982, 336). В различных отношениях по-разному присутствуют момент предметного соотношения и момент называния.

Родительный падеж

В кумыкском языке, как и в других тюркских языках, он выступает как форма имени существительного, относимого к другому имени существительному как определение последнего. Это другое имя существительное (определяемое) снабжается показателем принадлежности 3-го лица: кум. яшны оюнчагъы “игрушка ребенка”; к.-балк. тенгими китабы “книга моего друга; узб. студентларнинг бири ”один из студентов“, башк. батырзарзын батыры ”батыр из батыров“, азерб. артистин охумасы ”пение артиста“, татар. китап тышы ”обложка книги“, караим. падишанынъ къызы ”дочь падишаха“ и др. Таким образом, основной сферой употребления родительного падежа является изафет З. Функционируя в составе изафета З в качестве его первого компонента, обсуждаемая форма проявляет свои специфические свойства: если второй компонент изафетной конструкции более самостоятелен, т.е. может получать форму других падежей, то первый компонент ”жестко" привязан ко второму формой родительного падежа. Этими свойствами родительного падежа обусловлено его своеобразное положение в системе склонения: родительный падеж – единственный из падежей, не управляемый глаголами. Показатель родительного падежа в каждом конкретном случае добавляет к значению основы служебную информацию: предмет, называемый основой, следует воспринимать как обладателя какого-либо другого предмета. Иными словами, падежный показатель сигнализирует о том, что предмет связан с другим предметом отношением, которое коммуникант, производящий высказывание, счел возможным истолковать как отношение принадлежности.

Сформулированное значение родительного падежа, безусловно, содержит в себе обобщенное языковое представление о принадлежности, которое есть в значении каждой из форм категории принадлежности. Такая сопряженность этих двух категорий, видимо, и является причиной смешения некоторыми тюркологами значений форм принадлежности и падежных форм в составе изафетной конструкции. Однако падежное значение представляет собой обобщение другого полюса этого отношения: если форма категории принадлежности сигнализирует о том, что предмет, называемый основой, есть объект обладания, то форма родительного падежа указывает на субъект обладания (См.: Иванов 1975, 28; Гузев 1987, 79). Примеры: Емиш тереклени япракълары саргъайгъан… (Ш. Альбериев) “Пожелтели листья фруктовых деревьев”… Къаракъушну саркъар ери бийик кёк, Акъ шаршарны агъар ери яр ягъа… (Анвар) “Место, где парит орел, – это высокое небо; место, где падает белый водопад, – это скалы”; Аривлюкню де, яхшылыкъны да оьмюрю къысгъа бола (М. Абуков) “У красоты и доброты жизнь короткая бывает”.

Таким образом, родительный падеж как форма определения с конкретно-предметным значением, соотносимого с определяемым на основе категории принадлежности, противостоит основному падежу, который также может употребляться в качестве определения при определяемом, относимом к нему на основе категории принадлежности, но имеет в этом случае не конкретно-предметное, а отвлеченно-предметное, предметно-качественное значение. Безусловно, в речи родительный падеж и формы категории принадлежности часто взаимодействуют. Несмотря на общность значений, выражаемых рассматриваемыми формами, необходимо четко разграничивать значения падежной и посессивной форм в составе изафетной конструкции. Так, тюркологи отмечают “выделительное” значение родительного падежа в примерах типа башк. матурзарзын матуры “красивейший из красивых”, узб. укувчиларнинг яхшиси “лучший из учеников”, кум. яшланы гиччиси “младший из детей” (Гр. совр. башк. лит. яз., 140; Кононов 1960, 102; Гр. хак. яз., 68; Хангишиев, 37 и др.).

На наш взгляд, в подобных случаях средством вычленения предмета из ряда ему подобных является не форма родительного падежа, а форма категории принадлежности, оторванная от сферы продуктивного функционирования категории посессивности. В том, что именно морфологическая форма посессивности, а не форма родительного падежа является выразителем актуализированного, выделительного значения в рассматриваемых конструкциях, можно убедиться, употребив эти словоформы вне сопряжения с формой родительного падежа: гиччиси “который младше; младший”, гьакъыллысы “который умнее”, уллусу “который больше; то, что больше” и т. д.

Мы не можем согласиться с еще одним значением, приписываемым исследователями родительному падежу. Это выражение родительным падежом значения “части целого” в примерах типа башк. коззон башы “начало осени”, кум. эшикни къулагъы “ручка двери” (Гр. совр. башк. яз., 140; Хангишиев, 37). Сформулированное значение родительного падежа, как нам кажется, не представляет собой служебную информацию данного падежа, а является семантемой всей изафетной конструкции, где существительное в форме принадлежности относится к определению в родительном падеже как часть к целому.

Тюркологи совершенно справедливо отмечают в семантической сущности родительного падежа значение контекстуальной и ситуативной определенности (Гр. совр. башк. лит. яз., 140; Гузев 1987, 80; Иванов 1975, 28), отождествленность с реальными предметами в обстановке речи. Полковникни анасы шо заман уланыны гёзлерине иржайып къарады (М. Ягьияев) “В это время мать полковника с улыбкой посмотрела в глаза сыну”; Лётчикни гёзлери ачувундан къайнай эди (И. Керимов) “Глаза лётчика кипели от злости”.

Существенным отличием определения в родительном падеже от определения в основном падеже является то, что он может, как известно, употребляться в позиции отстоящего определения: Шо йылланы къатты законлары булан Алиге беш йылгъа ерли туснакъ гесилмеге герек (И. Керимов) “По жестким законам того времени Али должен был получить пять лет тюремного заключения”. Тюнегюн мен Валяны бираз хатирин къалдырдым (М. Ягьияев) “Вчера я немного огорчил Валю”.

Это сближает родительный падеж с винительным падежом как специальной формой отстоящего дополнения.

Вместе с тем у родительного падежа имеется сфера употребления, не соотносимая непосредственно с основным падежом. Это предикативное использование данного падежа в значении констатации принадлежности: Сиривдеги 150 къой Жаппарны, 100 – Тулпарны, 120 къой Гьажи Ясулнуки (А. Къурбанов) “В стаде 150 баранов принадлежит Жаппару, 100 – Тулпару, 120 баранов – Гаджи Ясулу”. …О савлай Магьамматны оьзюнюки (И. Керимов) “Это все Магомеда (принадлежит Магомеду)”. Такое использование родительного падежа является типичной особенностью тофаларского языка, в котором формы притяжательности типа кум. меники, татар. менеке вообще отсутствуют и вместо них употребляется обычный родительный падеж (Рассадин, 38). Предикативное использование родительного падежа имеет место в памятниках древнетюркской письменности (Кондратьев 1981, 46), в современном турецком языке (Иванов 1975, 29).

В некоторых языках формы типа меники “мой”, Агьматныки “принадлежащий Ахмеду” рассматриваются в структуре родительного падежа (Иванов 1975, 29). В кумыкском языке это формы, относящиеся к сфере функционирования основного падежа.

Автономную сферу использования родительного падежа представляют собой изафетные конструкции с разомкнутыми членами: Адамланы шатланма, яйнама башлагъан гюнлери эди (М. Абуков) “То были дни, когда люди начинали веселиться, радоваться”. Сени йимик тавшанлары ону юз сама болгъандыр (С.Солтанбеков) “Таких зайцев, как ты, у него, вероятно, было хотя бы сто”.

Винительный падеж

Этот падеж выступает как морфологическое средство указания на то, что предмет, называемый исходной основой, воспринимается автором высказывания как объект прямого непосредственного воздействия. Рашит шо ерде агъасы Атайны ойлады (М. Ягьияев) “Рашит в это время вспомнил своего старшего брата Атая”. Инанып битмей, Заур бу кагъызны уьч керен охуду (Ш. Альбериев) “Не веря, Заур три раза прочитал это письмо”.

Значение винительного падежа предстает как образ, в котором отражены, обобщены и закреплены такие взаимоотношения предметов и действий, при которых действие прямо и непосредственно распространяется на предмет, наиболее полно затрагивает его. Это содержание винительного падежа совпадает в значительной мере с глагольным значением переходности. Оба эти значения включают одно и то же оязыковленное представление о взаимодействии предметов и действий, что обусловливает функциональное взаимодействие переходных глаголов с формой винительного падежа в речи и делает падеж экспликатором глагольного значения переходности (Гузев 1987, 81).

Винительный падеж может управляться и субстантивированными глагольными формами. Атасын оьлтюргенни уланы унутмас (Пословица) “Сын не забывает того, кто убил отца”. Шагьарда биринчилей болгъанымны бир де унутмайман (И. Ибрагьимов) “Я никогда не забываю день, когда я первый раз был в городе”.

В памятниках древнетюркской письменности, а также в некоторых современных тюркских языках, винительный падеж употребляется “вместо пространственно-локальных в случае, когда пространство становится прямым объектом глагола” (Гаджиева, 129). Ср. аз. Биз экинчи сехи кезирик “Мы ходили по второму цеху”; тур. Butun Avrupaya dolastim “Я обошел всю Европу”; др.-тюрк. Барсукны кышлар арди “Зимовал он в Барсуке” (Кононов 1958, 131; Гаджиева, 129).

Винительный в кумыкском языке в пространственно-локальном значении не используется.

Винительный падеж, наряду с основным падежом, является формой прямого дополнения. В отличие от основного падежа, используемого только в позиции прилегающего дополнения, винительный падеж употребляется как в прилегающей, так и в отстоящей позиции.

Различия в значениях прилегающих прямых дополнений, выражаемых винительным и основным падежами, наглядно выступают при употреблении обоих падежей в одной и той же синтаксической позиции в одном контексте и сводятся к различению определенности и неопределенности (Иванов 1975, 25). Машинлер индыргъа будай ташыйлар. Онда комбайндан чыкъгъан будайны тазалай (М. Ягьияев) “Машины возят на ток пшеницу. Там чистят пшеницу, выданную комбайном”. Тек оьзгелени дневниклерин охугъанман. Язывчулар кёп яза болгъан дневниклер (М. Ягьияев) “Однако я читал много дневников. Многие писатели вели дневники”.

Таким образом, общие контуры различий в значениях прилегающих дополнений при употреблении их в одном и том же контексте в обоих падежах от одного и того же слова предстают как различия в рамках противопоставления значений определенности и неопределенности. Когда имеется в виду неопределенный предмет, соответствующее ему слово лишается падежного окончания и примыкает к сказуемому, образуя при нем объектную группу. Когда речь идет об определенном предмете, он получает падежную форму и становится в предложении на самостоятельное место. При нем в этой позиции может образоваться атрибутивная группа. Примыкающее к глаголу имя существительное в основном падеже передает в этом предложении неуточненный объект.

Такое примыкание глагола к объекту нарушается, когда предмет направленности действия становится определенным. В этом случае выступает прямое дополнение, оформленное винительным падежом. Уточняемый объект, занимая в предложении самостоятельную позицию, может сопровождаться определением, образуя атрибутивную группу при прямом дополнении: Яшланы бирдагъы бир группасы шо кюрчюдеги ташны чыгъара (З. Атаева) “Еще одна группа детей вытаскивает камни из того фундамента”. Подобное атрибутивное построение, как общее правило, в тюркских языках не может иметь места при дополнении, примыкающем к сказуемому и выраженном основным падежом, так как, получая определение, объект уже становится определенным. Тем самым нарушается построение объектной группы (Мещанинов 1982, 259).

В тюркологии (в том числе и в кумыкском языкознании) имеется и другая точка зрения, согласно которой признается наличие неоформленного винительного падежа (Совр.каз.яз., 160; Совр.татар.яз., 141; Хангишиев, 39). Оценивая данную точку зрения, С. Н. Иванов пишет: “Это – проявление крайнего ”синтаксизма“, продиктованного внешними по отношению к тюркским языкам соображениями” (Иванов 1969, 52).

Совершенно автономную сферу составляет использование винительного падежа в позициях, где основной падеж в функции прямого дополнения употребляться не может: в отстоящей позиции (а) и при инверсии (б):

(а) Эльдар булутну юртуна багъып бурду (Гь. Давудов) “Эльдар повернул облако в сторону своего села” … Ол газетни столгъа яйды (М. Ягьияев) “Он постелил газету на стол” Пиратны Вова къапу артда салам тёшеп этген ерге ятдырды (М. Ягьияев) “Пирата Вова уложил за воротами, постелив солому”.

(б) Мен де беремен шо дарсланы (И. Ибрагьимов) “Я тоже преподаю те же дисциплины”. “Ким къура шо школаны?” – деп сорады Зайнап (З. Атаева) “Кто строит ту школу?”- спросила Зайнап“. Пакъыр, нече де кёп сюе эди кюрзени (М. Ягьияев) ”Бедняга, как он любил кюрзе (пельмени)".

Дательный падеж

Форма дательного падежа передает смыслы, относящиеся к широкому диапазону различных ступеней абстракции. Данный падеж, как и исходный, представляет собой наиболее полисемичную единицу тюркской морфологии.

Во взаимодействии с глаголами движения дательный падеж сигнализирует о том, что обозначенный именем предмет может быть объектом, в направлении которого совершается (или совершалось, будет совершаться) действие (1) или которого достигает (2) осуществляющееся в направлении к нему действие:

(1) Бугюнлерде Торкъалиге бараман (М. Ягьияев) “В эти дни собираюсь в Торкали”. Олар бары да бирче къыргъа чыкъды (М. Ягьияев) “Все они вместе вышли на улицу”.

(2) Халкъны арасындан сыпгъырылып, трибунагъа бирев чыкъды (М. Ягьияев) “Кто-то, вырвавшись от народа, поднялся на трибуну”. Мени артымдан гьатта Ташкъалагъа да гирген (И. Керимов) “За мной он заехал даже в Ташкалу”.

Как можно заключить из приведенных примеров, падежное значение способно сигнализировать о том, что предмет есть объект, в направлении к которому совершается движение. Действительно, в первой группе примеров представлены глаголы, обозначающие действия, которые могут осуществляться как в направлении к предмету, так и в направлении от предмета. Значит, в подобных случаях показатель дательного падежа функционирует как полноценный сигнал, и его значение проявляет себя наиболее непосредственно, независимо от глагольных значений (Гузев 1987, 83–84).

Отмеченное качество падежного значения проявляет себя и в тех случаях, когда падежная форма используется с глаголами, которые не могут быть признаны глаголами движения, поскольку обозначают различные действия, лишь сопряженные с движением, перемещением в пространстве. Это такие значения дательного падежа, как объект, по которому ударяют (1), на который что-либо кладут (2), на который садятся (3), которому что-либо дают (4):

(1) Панасгъа урмаса да, къалгъанлагъа урду. “Тез, тез!” – деп акъыра туруп, гьар кимни сыртына бир салышдырды (И. Керимов) “Хотя Панаса не ударил, других ударил. Крича: ”Быстрее, быстрее!“ – он ударил каждого из нас по голове”.

(2) Генг столгъа тепси булан арив ийис гелеген чишлик сала (М. Ягьияев) “На широкий стол кладет шашлык с приятным запахом”. Чечеклер онча да кёп, гьатта вазалагъа, чайниклеге де салынгъан (У. Мантаева) “Цветов так много, что их поставили и в вазы, и в чайники”.

(3) Атгъа да минип, бары авлакъланы айланып турма сюесен (М. Хангишиев) “Сидя на коне, ты хочешь обойти все поля”. Айшатны ол машинине сюймей туруп миндирди (И. Керимов) “Айшат он посадил в свою машину с неохотой”. Бизин вагонгъа бир къатынгиши минди (У. Мантаева) “В наш вагон села какая-то женщина”.

(4) Ол бизге язып бир кагъыз да берди (М. Ягьияев) “Он написал и дал нам еще какое-то письмо”. “Мен сени элтейим, тек бил, сагъа бичакъны бермежекмен”, – деди Дадайым (М. Ягьияев) “Я тебя возьму с собой, но ты знай: ножа я тебе не дам”, – сказал (мой) Дадай.

Смыслы, передаваемые с помощью дательного падежа в приведенной группе примеров, легко объединяются абстракцией “объект физического воздействия”. Едва ли можно сомневаться в том, что она родственна сформулированной выше абстракции “объект, в направлении к которому совершается движение”. Это основное значение дательного падежа в тюркских языках.

Перечислим другие наиболее типичные значения дательного падежа в кумыкском языке:

Объект со значением адресата, по отношению к которому совершается действие: Гьарунгъа кёмек этме болмай (М. Ягьияев) “Гаруну нельзя помочь”. Къонакъланы “Волгагъа” миндирдилер (М. Ягьияев) “Гостей посадили в ”Волгу".

Адресатное значение имени существительного в дательном падеже исследователи отмечают в турецком (Иванов 1975, 31; Гузев 1987, 85), узбекском (Кононов 1960, 96), башкирском (Гр. совр. башк. лит. яз.,141), якутском (Гр. совр. як. яз., 135), карачаево-балкарском (Будаева, 38) и в других тюркских языках. Примеры: узб. Шахарга якинлашдик “Мы подошли к городу”; башк. Карама белэккэ, кара йорэккэ (посл.) “Не суди по руке, суди по сердцу”; к.-балк. Муратха шагьаргъа барыргъа керекди “Мураду надо ехать в город”.

Объект предназначения: Аня, клубгъа гюллер аз болмасму? (М. Ягьияев) “Аня, для клуба не мало ли цветов”? Гелтирген малыны аслу яны къызгъа алынгъан затлар (Ш. Альбериев) “Большая часть привезенного товара предназначена девушке”. Ср. с узб. Бир товукка хам дон керак, хам сув “И для одной курицы нужны и зерно, и вода” (Кононов 1960, 97).

Объект-цель: Давутну оьзюню тюкенине приказчикликге алгъан эди (Н. Батырмурзаев) “Он принял Давуда в свой магазин приказчиком”. Салибий Яхсайгъа алгьамгъа гетген эди (Ш. Альбериев) “Салибий выезжал в Аксай на соболезнование”.

Это значение дательного падежа отмечают тюркологи почти во всех тюркских языках: в турецком (Иванов 1975, 180), азербайджанском (Муасир аз…, 56), узбекском (Кононов 1960, 97), башкирском (Гр. совр. башк. яз., 141), татарском (Совр. татар. яз., 142), каракалпакском (Дмитриев 1962, 368), алтайском, ногайском, уйгурском, хакасском, шорском (Щербак 1977, 67), тофаларском (Рассадин, 38) и др. языках. Ср.: азерб. Шэhэрэ хэбэр вэрмэjэ вэ комэк кетирмеjе кетдилэр “Они уехали в город, чтобы сообщить и просить помощи”; узб. Мен сувга келдим “Я пришел за водой”; тоф. Мен дуска келдим “Я пришел за солью”.

Объект-причина: Балики, олардан чагъы гиччиге болма ярай (М. Ягьияев) “Возможно, потому, что она моложе их”. Сизге ачувгъа да барарман (Ш. Альбериев) “Вам назло пойду”. Ср. узб. Келганигизга севиндим “Я рад вашему приходу” (Кононов 1960, 98), татар. Кон салкынга улэннэр кутэрелми “Из-за холода трава не растет” (Совр. татар. лит. яз., 142).

Объект, вызывающий предметное возмещение: Айтывум 140 манат, сизге юз манатгъа берейим (И. Керимов) “ Говорю 140 рублей, вам отдам за сто рублей”. Магъыз, юз манатгъа алыгъыз (И. Керимов) “Нате, возьмите за сто рублей”.

Значение предметного возмещения в семантической структуре дательного падежа отмечают исследователи в турецком (Гузев 1987, 85), узбекском (Кононов 1960, 97), азербайджанском (Муасир аз., 56), киргизском, туркменском, шорском, якутском (Щербак 1977, 67), караимском (Прик, 77), тофаларском (Рассадин, 38) и других языках. Ср.: аз. Сиз бу аjлыгы мэндэн jуз элли маната алмага разысынызмы… “Вы согласны купить этот платок у меня за сто пятьдесят рублей”; узб. Карим бу китобни уч сумга олди “Карим купил эту книгу за три рубля”.

Все приведенные выше значения объединяет то, что они обозначают объект, по отношению к которому, в отношении которого что-либо имеет место.

Разновидностями косвенного отношения предмета к каким-либо явлениям предстают и такие связи, как объект подобия: Камилге игитге йимик къарай эди (Ш. Альбериев) “Он смотрел на Камиля как на героя”. Оьзюнгню ювукъ адамынга йимик сёйле (Аткъай) “Говори с ним как со своим близким человеком”.

Эта же падежная форма у числительных или имен, обозначающих время, передает значение предела: Къыркъгъа ювукъ арза берип колхоз къургъан (Ш. Альбериев) “Написали около сорока заявлений и построили колхоз”. Геч заман, танга аз къалгъан (М. Ягьияев) “Позднее время, до рассвета осталось мало”. Аз замангъа шыплыкъ тюшдю (М. Хангишиев) “На некоторое время установилась тишина”. Ср. с другими тюркскими языками: татар. Кичкэ килеп житегез “Приходите к вечеру”; хак. Ииргее нанмыр тохтап парган “К вечеру дождь перестал” (Гр. хак. яз., 70); тоф. Брээ айга келди “Он приехал на один месяц” (Рассадин, 38). Эти же значения отмечают исследователи в азербайджанском (Муасир аз., 56) и башкирском (Гр. совр. башк яз., 142) языках.

В некоторых тюркских языках форма -магъа рассматривается как отглагольное имя, имеющее целевое значение (Прик, 77). В кумыкском языке данная форма не рассматривается в системе имен, так как она не имеет формообразовательных и формоизменительных возможностей, связанных с именными категориями.

В определенных контекстуально-ситуативных условиях дательный падеж выражает семему заинтересованной направленности действия, расположенности субъекта этого действия: Бизин юртдагъы авчулар тавлагъа къабангъа юрюй болгъан деп эшитгенмен (К. Абуков) “Я слышал, что наши сельчане охотились в горах на кабанов”.

Возможны случаи использования дательного падежа в значении объекта ответного действия: Йиберген адамларыбызны ташгъа тутгъан (М. Ягьияев) “Людей, посланных нами, они закидали камнями”. Къайтып гелегенде янгургъа тюшдюм (У. Мантаева) “На обратном пути я попал под дождь”.

На базе локальных отношений в семантическом потенциале дательного падежа в современном кумыкском языке развиваются более абстрагированные значения, в определенной степени под влиянием русского языка (кальки с русского языка). Ср.: вступить в партию – партиягъа гирме, поступить в университет – университетге тюшме и др.

В связи с тем, что одна и та же ситуация может интерпретироваться по-разному, в тюркских языках наблюдаются случаи использования разных падежей для передачи одних и тех же семантико-синтаксических связей и отношений (Кононов 1980, 154; Кондратьев 1981, 47; Гузев 1987, 81; Халилов, 95; Исламов, 164 и т. д.). Реликты этого явления встречаются и в кумыкском языке: а) дательного и местного, например, Сагъа сорайман// Сенден сорайман “У тебя же спрашиваю”. Мен сагъа бир зат тилеймен// Мен сенден бир зат тилеймен “Я у тебя прошу только об одном”; б) дательного и винительного: Магъа ит хапды// Мени ит хапды “Меня укусила собака”.

Послелоги, управляющие дательным падежом (къаршы “против”, таба “через”, ерли “до”, багъып “в сторону”), связаны с пространственными значениями – направительным, достигательным или предельным. Дагъы сёйлемей ол тувра ингилислени штабына багъып теберди (М. Ягьияев) “Больше не разговаривая, он направился к штабу англичан”. Гьазирлик ишлер танга таба битди (М. Абуков) “Подготовительные работы закончились к утру”. Уллубийни къаршылыгъына да тынгламай, шагьаргъа ерли оздурма чыкъды (М. Ягьияев) “Несмотря на возражения Уллубия, его пришлось проводить до города”.

Дательный падеж с послелогом гёре “по” образует продуктивный тип вставных синтагм со значением “воспроизводимое высказывание приписывается говорящим другому лицу”. Сизин приказыгъызгъа гёре мен генерал Ляхов булан Грозныйда дав этдим (М. Ягьияев) “По вашему приказу я с генералом Ляховым воевал в Грозном”. Сизге гёре болсакъ, бизге шо тойгъа барма тюшмей (И. Керимов) “Если нам поступить по-вашему, нам не следует идти на ту свадьбу”.

Многообразие предметных связей, передаваемых посредством формы дательного падежа, весьма велико, и все они не могут быть перечислены. Все-таки названные значения дательного падежа можно свести к абстракции: предмет есть объект, находящийся с каким-либо явлением в таком косвенном отношении, которое характеризуется направленностью к этому объекту. Эту абстракцию и следует признать основным грамматическим значением формы дательного падежа.

Исходный падеж

Исходный падеж в тюркских языках отличается наибольшей многозначностью среди всех других падежей. Основными в семантической сущности рассматриваемого падежа, безусловно, являются пространственные значения. В случае передачи пространственных отношений эта форма сигнализирует о двух разнородных типах связей:

  1. Предмет, называемый именем, есть объект, из или от которого осуществляется движение, т.е. передаются отношения, противоположные тем, которые в таких случаях выражаются дательным падежом. Москвадан гелгени бираз бола (М. Ягьияев) “Прошло немного времени, как он приехал из Москвы”. Ону тезде Музафарны атасы Персиядан гелтирген (Ибрагьимов-Къызларлы) “Его давно отец Музафара привез из Персии”. Ср. тур. Шегьирден гитти “Он уехал из города”; узб. У эшикдан кирди “Он вошел через дверь”; Вагиф отелден чыкды “Вагиф вышел из гостиницы”; татар. Казаннан китти “Он уехал из Казани”.

  2. Предмет есть объект, по которому, сквозь (через) который совершается движение. Юртдан чыкъды, кёпюрлерден оьтдю (И. Ибрагьимов) “Он вышел из села, прошел через мосты”. Шо кёпюрден агъач къаравулчу оьзю де аз оьтмеген (М. Абуков) “Через этот мост и сам лесник не раз проходил”. Ср.: узб. Куприкдан утдик “Мы прошли через мост; башк. Урмандан утди ”Он прошел через лес".

Приведенные примеры говорят о том, что отложительные и трансгрессивные значения в семантике исходного падежа ассоциируются с разными языковыми значениями.

Родственные отложительные отношения могут выражаться следующими значениями:

  1. Источник выделения: Къарт къатынлардан инг де бек сюегени Ханум эди (Ш. Альбериев) “Из пожилых женщин самой любимой была Ханум”. Сабанчылардан алай асгер къурма гьали къыйын (М. Ягьияев) “Из крестьян создать такую армию теперь трудно”.

  2. Источник узнавания (знания): Бир яман иш болгъаны оланы сыпатындан билине эди (М. Ягьияев) “То, что случилось что-то нехорошее, видно было по их лицам”. Райгьан уланкъардашындан Аминатны гьалын сорады (М. Ягьияев) “Райхан у своего брата спросила об Аминат”. Ср.: узб. Бу хабарны Ахмаддан эшитдик “Это известие мы услышали от Ахмеда”; азерб. Бу меълуматын Нинадан билдик. “Эти сведения мы узнали от Нины”; тур. Елбиселеринден биле гьемен онлары танарым “Я сразу же узнаю их по одежде”.

  3. Источник чего-либо, что от предмета ожидается и спрашивается, получается: Мен сенден бир затны тилемеге сюемен (З. Атаева) “Я хочу просить тебя об одном”. Директордан кёмек этигиз деп тиледим (И. Керимов) “Я попросил директора помочь”. Заводда помидордан томат эте (З. Атаева) “На заводе из помидоров делают томат”.

  4. Источник происхождения: Биз сабанчы агьлюлерден чыкъгъан сабанчы уланларбыз (М. Хангишиев) “Мы сыновья из крестьянских семей”. Бизин тайпадан бир заманда да осал адам чыкъмагъан (Х. Арсланбеков) “Из нашего рода еще не было слабохарактерного человека”. Ср. тур. Кендиси орта гьалли бир аиледендир “Он из семьи среднего достатка”.

  5. Источник-причина: Къабунмакъдан Абуш олтуруп йылады (И. Керимов) “От возбуждения Абуш сел и заплакал”. Татув сююнмекден къычырып йиберди (М. Ягьияев) “Татув заплакала от радости”. Ср.: аз. Дагда гьейван сойугдан гырылырды “В горах животные умирают от холода”; узб. Каттик совукдан хамма ариклар музлаб колди “Из-за сильных холодов замерзли все арыки”.

  6. Объект-материал, из которого изготовлен другой предмет: Бу варенье чумдан этилген (М. Ягьияев) “Это варенье из кизила”. Абзарында агьлюсюне такътадан заманлыкъгъа уьй ишлей (З. Атаева) “Во дворе для своей семьи на время строит из досок дом”. Ср.: азерб. Бурада евлэр дашдан тикилмишди “Здесь дома строят из камня”; башк. Вокзалдын изэне цементтен катырылган “Пол вокзала залит цементом”; караим. Бу чорап уьндан тохулгъан “Эти чулки связаны из шерсти”.

  7. Объект, частично участвующий в ситуации (партитивность): Мен хабадагъы сютден ичдим (Ш. Альбериев) “Я выпил молока из кувшина”. Бираз динден, къылыкъдан уьйретмеге къарайгъан кюю бола эди (Н. Батырмурзаев) “Бывало, он пытался учить религии, морали”. Ср. узб. У чайдан бир хуплади… “Он отхлебнул чаю…”; кирг. Нандан сатып алдым “Я купил хлеба”; уйгур. Чайдин бир йутум ичти “Он выпил глоток чаю”.

  8. Объект отличия, сравнения: Бир де башгъа тюгюл аждагьадан (У. Мантаева) “Ничем не отличается от дракона”. Тек билигиз, биз къоркъагъанлардан тюгюлбюз (М. Хангишиев) “Но знайте, мы не из трусливых”. Ср.: узб. Яхши суз болдан ширин “Доброе слово слаще меда”; татар. Ул миннэн зуррак “Он старше меня”; кирг. Китэп дэптэрдэн чон “Книга больше тетради”; тоф. Аът ибидэн улуг “Конь больше оленя”; караим. Тиль къылычтан кэскин “Язык острее меча”.

  9. Объект лишения, депривации: Агьлюнгден, яшларынгдан айырды (У. Мантаева) “Тебя лишили семьи, детей”. Къачакълардан да экев оьле (Б. Атаев) “Из дезертиров тоже умирают двое”. Ср. тур. Ким буну этди, коркудан гечди “Кто сделал это, избавился от страха”.

  10. Объект, от которого что-либо ограждается, защищается: Намуссузлукъдан чы аллагь сакъласын (Н. Батырмурзаев) “От бессовестных боже упаси”. Душмандан сакъланма оланы дагъы гючю ёкъ (М. Ягьияев) “Защищаться от врага больше сил нет”.

  11. Объект приложения действия: Къарсалап къолундан тутдум (И. Керимов) “Волнуясь, взял его руку”. “Алексей! Алеша!” – деп къычырып, жагьил уланыны бойнундан къучакълай (У. Мантаева) “Вскрикнув: ”Алексей, Алеша!“ – она обнимает за шею молодого сына”. Ср.: азерб. Голундан дартыланын бири дэ Сэфэр иди “Один из тех, кто тянул его руку, был Сефер”; татар. Баланы башындан сыпайды “Он погладил ребенка по голове”; узбек. Кизни бошиндан силади “Он погладил девушку по голове”.

  12. Источник получения, изъятия, требования: Бирлери район культура уьюнден алынгъан (З. Атаева) “Кое-что взято из районного дома культуры”. Тарыкъ буса, оьзенден сув ала, от ягъа (Б. Атаев) “Если надо, берет воду из реки, зажигает огонь”. Исполкомдан талап этген (М. Ягьияев) “Он потребовал от исполкома”.

  13. Место приложения действия (разновидность объектов трансгрессии): Къара Мурза бир гюн арба булан тегенекден геле (И. Ибрагьимов) “Однажды Кара Мурза возвращается с рубки колючего кустарника на арбе”. Уллу чалтлыкъ булан бийикден учуп, Либавагъа етишдилер (И. Керимов) “На большой скорости и на большой высоте они долетели до Либавы”.

  14. Родственным трансгрессивным отношениям является и такое, которое мыслится как орудие: Юсуп пулеметдан узун-узун очередь бере (И. Керимов) “Юсуп дает из пулемета длинную-длинную очередь”. Гьар гемеден … токътавсуз атыша эдилер (И. Керимов) “С каждого корабля стреляли без остановки”. Ср. аз. Автоматлардан атэш ачмага башладылар “Открыли огонь из автоматов”.

  15. Объект, выражающий совокупность однородных предметов, от которых берется некоторая часть: Мени гентлеримден Абсиягь деген бир гентим бар… (Ибрагьимов-Къызларлы) “Из всех моих сел есть одно, которое называется Абсиях”. При этом слово, обозначающее часть, оформляется аффиксом принадлежности третьего лица -(с)и, если часть целого выражается числительным, прилагательным, местоимением, т.е. несубстантивированными частями речи. Гьайванчылыкъ – колхозну аслу тармакъларындан бириси (Ш. Альбериев) “Животноводство – одна из ведущих отраслей колхоза”. Ср. узб. Ойналардан бири синди “Одно из стекол разбилось”.

  16. Объект-материал, которым заполняют что-либо: Четенлени балдан толтура тура (Ш. Альбериев) “Корзины заполняют медом”. Биз гесген кирпичлерден орам толуп къала тура (З. Атаева) “Улицы заполняются кирпичом, изготовленным нами”.

  17. Способ, образ действия: Эришивлер бизин теренден ойлашдыра (М. Абуков) “Споры заставляют нас глубоко задуматься”. Мен сагъа шу савгъатны гьакъ юрекден беремен (З. Атаева) “Я дарю тебе этот подарок от всей души”. Ср. башк. Ысын йорэктэн эйт “Скажи от чистого сердца”.

  18. В сочетании с числительными выражает стоимость: Килосун он манатдан алдым “Я купил килограмм за десять рублей”. Килосун минг манатдан сатмакъ “Продавать килограмм за тысячу рублей”. Ср. башк. Килогьын егерме тиндэн алдык “Мы покупали кило за двадцать копеек”; туркмен. Мэн бу дэптэрлэри ики копукдэн алдым “Я купил эти тетради по две копейки”; узб. Буларнин гьар бирига бэштадан китэп тэгади “Каждому из этих достанется по пять книг”.

  19. Имя в исходном падеже является компонентом устойчивых сочетаний, выражающих часть целого (дробные числа) бешден бир “одна пятая”, уьчден бир “одна третья”: Къызланы уьчден бири бизин классдан, къалгъанлары оьрдеги класслардан эди (А.Устарханов) “Из девочек одна треть из нашего класса, остальные были из старших классов”.

Одним из древних значений исходного падежа в тюркских языках исследователи считают значение, связанное с понятием “бояться, остерегаться чего-либо или кого-либо”, так как оно основано на анимистических представлениях первобытного человека (Гаджиева, 139). Атынг югюрюк буса, борандан къоркъма (Пословица) “Если конь твой быстроногий, не бойся вьюги”. Ярадан къоркъгъан явгъа гирмес (Поговорка) “Тот, кто боится раны, воевать не будет”. Ср. азерб. Уйреген итден горкма, сессиз итден горк “Не бойся собаки брехливой, а бойся молчаливой”; казах. Автомобильден сактан “Берегись автомобиля”.

Исходный времени обозначает временной отрезок, начиная с которого или после которого совершается действие: Алгьам сагьатдан уьч де къоянны союп ташлады (М. Ягьияев) “Альгам в течение часа зарезал всех трех зайцев”. Эки сагьатдан битсе ярай (И. Керимов) “Возможно, закончится через два часа”. Ср.: башк. Операция ун биш – егерме минуттан артык бармагандыр “Операция шла, наверное, не более 15–20 минут”; татар. Яздан бирле янгыр юк “Нет дождя с самой весны”; якут. Ол кунттэн ыла кэпсэппэт буолла “С того дня он перестал разговаривать”.

Употребление послелогов с исходным падежом связано с его отделительными и отделительно-привативными значениями.

Исходно-предельное, отделительное значение выражает послелог берли “с тех пор, начиная с”: Ондан берли де бола уьч йыл (М. Ягьияев) “С тех пор тоже прошло три года”. Экзаменлеге охувну биринчи гюнюнден берли гьазирлене гелебиз (И. Керимов) “С первых дней учебы готовимся к экзаменам”.

Отделительно-привативное значение выражается исходным падежом с послелогами башгъа, къайры “кроме, за вычетом”: Магьачдан да, Къоркъмасовдан да къайрысын я Уллубий я да Гьарун танымай (М. Ягьияев) “Кроме Махача и Коркмасова, ни Уллубий, ни Гарун никого не знают”.

Начальный предел в пространстве и времени обозначает исходный падеж с послелогом башлап “начиная с”: Шо гюнден башлап ону булан охотгъа юрюйген болдум (М. Ягьияев) “С того дня я начал ходить с ним на охоту”. Тангаладан башлап чачывгъа чыгъабыз (З. Атаева) “С завтрашнего дня начинаем посевы”.

Ограничительно-временное значение выражает исходный падеж с послелогом сонг “потом, после” (предшествование как исходный момент, за которым следует действие, названное глаголом): Дарай Москвадан бир жумалардан сонг къайтды (Ш. Альбериев) “Дарай вернулась из Москвы через неделю”. Жыйындан сонг къызлар бири-биринден айрылмай хыйлы къалдылар (З. Атаева) “После собрания, не расходясь, девочки долго оставались вместе”.

Послелог таба “через, по” в сочетании с исходным падежом выражает значение “по поверхности чего-либо, через что-либо” (Магомедов, 32): Уллубий пенснелерини тюбюнден таба алда олтургъан къызлагъа къарады (М. Ягьияев) “Уллубий из-под пенсне посмотрел на девушек, сидящих впереди”.

Важной функцией исходного падежа в тюркских языках является словообразовательная функция: он служит для образования наречий, например: янгыдан “сначала”, бирден “вдруг”,гючден “насильно”, тезден “давно” и др.

Следует говорить о группе значений исходного падежа, сходной с некоторыми значениями дательного падежа. Например, в предложении Юртну ичи къувурулгъан балыкъ ийисге гьанкъып тура болгъан (Ш. Альбериев) “Село было наполнено запахом жаренной рыбы” возможна синонимическая замена дательного падежа исходным (ийисгеийисден). Различие здесь состоит в том, что глагол при дательном падеже обозначает реакцию на объект, тогда как глагол при исходном падеже – действие, обусловленное объектом. Случаи подобной синонимии между падежными формами, которые в своих пространственных значениях являются синтаксическими антиподами, представляют собой наглядный пример раздвоения на противоположности значений полисемичной падежной формы (абстрактные “противоположные” значения дательного падежа сближаются со значением исходного падежа). Ср.: Ол къызлардан къыйынын – тынчын, яшавун сорагъанда, олар айталар: “Бабай, ханыбызны биге языгъы чыкъмай, биз ону къаравашларыбыз…” (И.Къызларлы) “Когда он спросил у девушек о трудностях, о жизни, те ответили: ”Бабай, наш хан не жалеет нас, мы его служанки…". Факт частичной взаимозаменяемости дательного и исходного падежей отмечается исследователями в турецком, узбекском и некоторых других языках.

Некоторые частные значения соответствующих падежных форм легко обнаружить в оппозициях однотипных синтаксических единиц. Ср.: Он манатгъа сатаман “Продаю за десять рублей” и Он манатдан сатаман “Продаю по десять рублей”. Дательный и исходный падежи находятся в семантической оппозиции “обменный эквивалент – разделительность”.

Таким образом, содержание исходного падежа сводится к следующему: предмет есть объект косвенного отношения, характеризующегося направленностью от него. Кроме того, использование исходного падежа для передачи трансгрессивных отношений предполагает наличие у него второго значения со следующим содержанием: предмет есть объект косвенного трансгрессивного отношения. Третье значение в содержательном потенциале формы -дан связано с временным пределом, начиная с которого или после которого совершается действие.

Местный падеж

В тюркских языках он отличается единством грамматических (формальных) показателей и выражаемых ими значений.

Имя в форме местного падежа означает предмет, являющийся местом, точкой или пространством, в котором имеет место какое-либо событие (1), моментом или временным отрезком, в котором или в течение которого событие происходит (2):

(1) Зарипат школада ёкъ эди (И. Керимов) “Зарипат не было в школе”. Талада гьабижай чачгъан эдим (К. Абуков) “Я посеял кукурузу на поляне”. Ср.: тур. Беним бир ерде ишим вар… “У меня здесь в одном месте есть работа”; азерб. Мейданларда, багчаларда вэ булварларда козэл алма агачлары учалырды “На полях, в садах и бульварах растут яблоневые деревья”; узб. Биз шахарда турамиз “Мы живем в городе”.

Данное значение является основным в семантическом потенциале формы -да и в башкирском (Гр.совр.башк.яз., 148), якутском (Гр.совр.як.яз., 136), татарском (Совр.татар.яз., 143), балкарском (Будаева, 44), саларском (Тенишев, 110) и др. языках.

(2) Язда о да къыйынлы иш (М. Абуков) “Летом та работа тоже трудная”. Гечортада Баташ бирев чайкъап уянды (И. Керимов) “В середине ночи Баташ проснулся оттого, что его кто-то потряс”. Ср.: азерб. Саат 11-де гонаглар чай столунун башында топланыркэн “В 11 часов гости собрались вокруг стола за чашкой чая”; узб. Болалик кунларимда, уйкъусиз тунларимда… “В дни моего детства, в бессонные ночи…”

Временное значение в семантической сущности местного падежа свойственно турецкому (Иванов 1977, 53), башкирскому (Гр.совр.башк. яз., 148), якутскому (Гр.совр.якут.яз., 136), карачаево-балкарскому (Гр.к.-балк.яз, 186) и другим тюркским языкам.

В местных, пространственных значениях исследуемый падеж соотносителен с дательным и исходным падежом как падеж со статическим значением местонахождения, противостоящим значениям направленности действия к объекту (дательный падеж) или от объекта (исходный падеж). Ср.: Ёл уьстде уьйге гирмеге хыялым бар (З. Атаева) “По пути намерен зайти домой”. Шо уьйлерде 12 агьлю яшай (З. Атаева) “В этих домах живут 12 семей”. Дагъы этмеге зат да билмей, уьйден чыкъдым (З. Атаева) “Не зная, как быть дальше, я вышел из дома”.

Пространственно-временные отношения в содержании обсуждаемой падежной формы особенно наглядны при одновременном использовании говорящим в одном и том же высказывании как пространственных, так и временных значений: Шо вакътиде тюпден яман къычырыкълар эшитилди (И. Керимов) “В это время снизу раздались страшные крики”. Шо вакътиде дозорда токътагъан Исмайыл чаба гелди (М. Ягьияев) “В это время прибежал Исмаил, стоявший в дозоре”.

В порядке следования пространственно-временных значений в одном и том же высказывании предпочтение отдается временному значению.

Отношения, передаваемые местным падежом, говорящий может “обнаруживать” и в сфере отвлеченных понятий. Речь идет о переносном употреблении падежной формы (Гузев 1987, 91). Например: Сизин де боламы булай гьавада айланагъан кююгюз (У. Мантаева) “У вас тоже бывают такие дни, когда прогуливаетесь на воздухе”. Адамны яшавунда янгызлыкъны излейген бир-бир гюнлери боладыр (У. Мантаева) “В жизни человека, наверное, бывают дни, когда он ищет одиночества”.

Заслуживает внимания то обстоятельство, что сам по себе падежный показатель не сигнализирует о каком-либо конкретном пространственном соотношении предмета, называемого исходной основой, и другого предмета или действия, называемых в высказывании, которые локализованы относительно первого предмета – (авзунгда “у тебя во рту”), на поверхности предмета – Арт тамында уьйренмеген яшны къолу, такътаны яман тырнап язгъан “а” гьарп бар эди (И. Керимов) “На задней стене была буква ”а“, которая соскоблена рукой дошкольника (досл. ”необученного мальчика“), рядом с предметом – Ол темир ёлну ягъында янгы къурулуп турагъан завотгъа къарады (М. Абуков) ”Он посмотрел на завод, который строился около железной дороги" и т. д.

При определенных контекстуально-ситуативных условиях обстоятельственное значение местного падежа преобразуется в объектное, сохраняющее, однако, связь с семантикой местонахождения, средоточия, приурочения и т. д. Завур Анварларда тура (З. Атаева) “Завур у Анвара (букв. у Анваров)”. Мени гьайым Жаминатда (К. Абуков) “Я думаю только о Жаминат”.

Отличие от собственно-обстоятельственных значений здесь состоит в большей зависимости падежа от сочетающегося с ним главного слова. На объектное использование местного падежа указывает Д.М. Хангишиев (40).

Временные значения местного падежа не ограничиваются обозначением собственно времени и могут выражать определенный временной промежуток через действие, состояние или событие, протекающее во времени: Бир станцияда гелегенде шоланы берип, эки кило аш алдым (И. Керимов) “На одной из станций, когда возвращался, я отдал эти вещи и взял два килограмма хлеба”. …Савусгъанны бурнуну учу чыкъмакълыкъда вазирлерине ишара эте (Ибрагьимов-Къызларлы) “Как только появляется нос сороки, он подает знак своим везирам”.

В своем предикативном использовании исходный падеж обозначает местопребывание, местонахождение, приурочение к определенной части пространства: Тамаша халкъ бар бу шагьардагъылар (И. Керимов) “Удивительный это народ – городские люди”. Валя мени янымда (М. Ягьияев) “Валя (находится) возле меня”. Оюнг онда, оьзюнг мунда (У. Мантаева) “Твои мысли там, а сама здесь…” Ср. с тур. Гьеп айни фикирдейим “Я все того же мнения”.

Местный падеж в некоторых тюркских языках может иметь орудийно-инструментальное значение или близкое к нему значение способа осуществления действия: Оьз тилибизде лакъыр этдик эретургъан ерде (М. Ягьияев) “Мы побеседовали на своем языке, стоя на том же месте”. Оланы бириси гитарада ойнай, бириси де къомузда “Один из них играет на гитаре, а другой – на кумузе”.

Аналогичное явление наблюдается в узбекском (Кононов 1956, 101), турецком (Иванов 1975, 56), азербайджанском (Муасир аз., 64) языках.

Отношения, противоречащие основному значению местного падежа, выражают обстоятельственные местоимения. Речь идет о таких случаях, когда эта форма употребляется для указания на объект, к которому направлено движение. Абай гёрюп: “Мунда гел”, – деди (М. Ягьияев) “Абай, увидев, сказала: ”Иди сюда!“ Къайда бара буса, мени де ала (М. Ягьияев) ”Куда бы он ни шел, меня тоже берет".

Возможно, это реликты объектного использования местного падежа в кумыкском языке, которое представлено в некоторых современных тюркских языках, например в турецком (Гузев 1987,93), узбекском (Кононов 1960, 101), башкирском (Гр.совр.башк.яз., 148).

Имя в местном падеже является компонентом устойчивых сочетаний, выражающих часть целого (дробные числа): Бешде экиге бешде уьчню къошса, сав бир бола “Две пятых плюс три пятых получится одно целое”.

Показатель местного падежа -да в сочетании с -макъ приобретает формообразовательную функцию, которая усматривается, например, в образовании настоящего длительного времени. Глагольное имя на -макъ в форме местного падежа используется главным образом в огузских и карлукско-уйгурских языках и функционирует как финитная форма глагола, передавая непрерывное длительное действие-состояние (Кононов 1960, 102; Щербак 1977, 66). Досларым тююнмекде, душманларым кёп болуп (Й. Къазакъ) “Друзья мои в печали оттого, что у меня врагов стало больше”.

Пространственное значение местного падежа часто способствует процессу адвербиализации. Адвербиализации в форме местного падежа обычно подвергаются слова с временным значением (язда “летом”, къышда “зимой”) и местным значением (онда “там”, мунда “здесь” и др.).

В некоторых тюркских языках встречаются случаи, когда вместо логически ожидаемого местного падежа употребляется дательный падеж (Кононов 1980, 154; Гаджиева 1973, 132). Подобное явление широко распространено в финно-угорских языках (Серебренников 1960, 282–284). В кумыкском языке такое использование падежных форм встречается сравнительно реже. Ср.: Ол такътагъа оьзюню атын язды и Ол такътада оьзюню атын язды “Он написал на доске свое имя”. Объяснить вышеприведенные случаи употребления падежных форм довольно трудно. Н. З. Гаджиева предполагает, что в так называемую дотюркскую эпоху дательный и местный падежи выражались одной и той же формой, как это до сих пор имеет место в современном монгольском языке (Гаджиева 1973, 133). Возможно, что эти трудно объяснимые случаи дательного падежа вместо местного является реликтом более древнего состояния, когда дательный и местный падежи обозначались одной формой.

Анализ фактического материала позволяет полагать, что основным в семантической сущности местного падежа является предмет в функции объекта, с которым каким-либо образом (статически) сопряжен другой объект.

Система падежей в кумыкском языке

Исследование категории склонения в кумыкском языке позволяет выделить два ряда оппозиций: малый ряд форм, включающий так называемые грамматические падежи – основной, винительный и родительный, и большой ряд форм, включающий пространственные падежи – дательный, исходный и местный. Падежи первой группы соотнесены друг с другом посредством противопоставления конкретно-предметных и отвлеченно-предметных значений, падежи второй группы соотнесены друг с другом своими пространственно-временными значениями.

Основной падеж противостоит винительному и родительному как форма отвлеченно-предметного дополнения и отвлеченно-предметного определения формам конкретно-предметного дополнения (винительный падеж) и конкретно-предметного определения (родительный падеж). В позиции подлежащего основной падеж в кумыкском языке может иметь как конкретно-предметное, так и отвлеченно-предметное значение и в этой функции противостоит всем другим падежам.

Двойственность родительного падежа проявляется в том, что он также входит в два ряда противопоставлений: противостоит основному падежу как форма конкретно-предметного определения форме отвлеченно-предметного определения и соотносится с винительным падежом как форма конкретно-предметного определения с формой конкретно-предметного прямого дополнения. В позиции отстоящего определения и предиката родительный падеж противостоит всем остальным падежам. Это положение, сформулированное на материалах древнетюркских (Иванов 1969, 70–73, 193; Кондратьев 1981, 57), а также современного турецкого языка (Иванов 1975, 28–30, 84–85), в значительной мере справедливо и для современного кумыкского языка.

Дательный падеж в кумыкском языке, как и в других тюркских языках, обладает широким спектром значений. Своим объектным значением направленности действия он противостоит двум другим пространственным падежам на семантической основе их простейших обстоятельственных значений, лежащих вне зоны жесткого управления: откуда? (исходный падеж) и где? (местный падеж).

За пределами этого соотношения, т.е. вне данной оппозиции, дательному падежу свойственно богатейшее разнообразие значений, не противопоставленных столь же наглядно другим падежам и характеризующихся большой сложностью взаимных отношений, и эта сложность не только не объясняется, но и не всегда отмечается в грамматических исследованиях по кумыкскому языку (см. Долинина, 3–12). Безусловно, существенная часть этих значений связана с идеей направленности действия, и дательный падеж выражает в них объект-адресат действия: объект заинтересованной направленности действия, объект предназначения, объект-цель, объект-причина, объект, вызывающий предметное возмещение.

Вместе с тем дательный падеж обладает рядом значений, не имеющих собственно-адресатного характера: он может обозначать объект подобия, объект ответного действия, объект со значением причины, объект, вызывающий в качестве эквивалента какое-либо предметное возмещение, где адресатный характер не выражен столь явно ввиду определенных семантических условий. Дательный падеж является антиподом исходного падежа в пространственном значении, но если дательный и исходный падежи не имеют конкретных пространственных значений, различия этих падежей могут нейтрализоваться. Одни и те же глаголы могут управлять как дательным, так и исходным падежом. Таким образом, в кумыкском языке дательный падеж входит в два ряда грамматических оппозиций. В пределах малого ряда он противопоставлен своими конкретными, пространственными значениями местному и исходному падежам, а своими объектными значениями он соотносится со всеми падежами в системе склонения в целом.

Исходный падеж своими обстоятельственными значениями (места и времени) противостоит дательному и местному падежам. С обстоятельственными значениями исходного падежа связаны различные объектные значения с отложительной семантикой: источник выделения, источник узнавания (знания), объект-материал, из которого изготовлен другой предмет, объект приложения действия, источник происхождения, источник-причина, партитивность и др. Своими обстоятельственными значениями исходный падеж противопоставлен дательному и местному падежам, передавая значения исходного пункта в пространстве и времени, а своими объектными значениями противопоставляется всем остальным падежам как форма управляемого объекта. Однако в кумыкском языке, как и в некоторых других тюркских языках, характерным признаком исходного падежа является расщепление сложной гаммы значений на противоположные группы значений отложительных и приложительных (Иванов 1975, 81–82). При этом в некоторых случаях приложительные значения, присутствующие в виде оттенка в ряде типов дополнения, выражаемого данным падежом, оказываются преобладающими. Особенности употребления исходного падежа в кумыкском языке показывают, что в его семантической сущности отчетливо выявляются два ряда противопоставлений: прямое противопоставление обстоятельственных значений значениям ближайших коррелятов – дательного и местного падежей – и широкая область объектных значений, не соотносящихся столь же очевидным образом со значениями дательного и местного падежей. Необходимо заметить, что уровень развития абстрактной стороны значений исходного падежа в кумыкском языке очень высок. Об этом говорит широкий диапазон значений, не связанных непосредственно с пространственной и временной семантикой.

Местный падеж своими значениями обстоятельственного характера (места и времени) противостоит дательному и исходному падежам. Он может передавать также значения, имеющие абстрактный характер: значение среды и объектное значение, сохраняющее связь с семантикой местонахождения. В то же время в кумыкском языке местный падеж представляет собой форму управляемого дополнения, как и в некоторых современных тюркских языках. В современном кумыкском языке местный падеж при его обстоятельственном использовании указывает на пространственно-временные координаты какого-либо действия, а при использовании его в функции дополнения обстоятельственные значения местного падежа преобразуются в объектные и в зависимости от семантической природы самого существительного в местном падеже, а также от контекстуально-ситуативных условий он выражает большей частью действие (отглагольное имя) или какой-либо процесс (имя существительное). Эти последние значения местного падежа выходят за рамки непосредственного соотнесения со значениями дательного и исходного падежей и входят в ряд значений управляемых дополнений.

Таким образом, у пространственных падежей, соотнесенных между собой пространственно-обстоятельственными значениями, – дательного, исходного и местного – есть группы объектных значений, выходящие за пределы их прямого противопоставления.

Именная категория сказуемости

Категория сказуемости, присущая тюркским именным частям речи, а также некоторым служебным частям речи, выделяется не всеми тюркологами (Дмитриев 1948, 51–54; 1956, 5–15; Севортян 1956а, 15–21; Гузев 1976, 235–248; 1987, 106–118; Кононов 1956, 387–389; 1960, 349–350; Гаджиахмедов 1993, 80–85). Так, А.М.Щербак не считает формы сказуемости специфической особенностью имени (Щербак 1977, 95). И это нетрудно объяснить: в ряде современных тюркских языков именное сказуемое может не иметь личного оформления: алт. Мен алтай кижи “Я алтаец”. В башкирском языке, по наблюдениям Н. К. Дмитриева, аффикс третьего лица почти всегда пропускается. По аналогии с третьим лицом аффикс сказуемости может отсутствовать и в двух других лицах. В живой речи, как указывал Н. К. Дмитриев, этими аффиксами почти не пользуются. Лицо и число выражается личным местоимением субъекта, постановка которого в данном случае обязательна. Ср.: Мин языусы “Я писатель”. Мин укыусы “Ты ученик” (Дмитриев 1941, 1953). Таким образом, в башкирском языке наблюдается тенденция к передаче предикативных отношений чисто синтаксическим способом – сочетанием подлежащего и сказуемого, как, например, в русском языке.

Во многих тюркских языках отсутствие аффиксов сказуемости охватывает все три лица: караим. Мен тюгюл кыз “Я не девочка”; турк. Бу мен. Бу мен “Это я. Это я”.

Отсутствие личного оформления у именного сказуемого зафиксировано уже в ранних памятниках тюркских языков (Малов, 70, 312).

Кроме того, следует иметь в виду, что в некоторых тюркских языках, таких как, например, азербайджанский и кумыкский, опущение аффикса сказуемости, имеющее место в разговорной речи, является жанрово-стилистическим средством, а не грамматической нормой языка. Ср.: азерб. Сен ага, мэн ага, инэклэри ким сага (поговорка) “Ты – господин, я – господин, а кому коров подоить”; кум. Сен бий, мен бий, атгъа бичен ким салыр “Ты господин, я господин, а кто покормит лошадь”.

В тувинском языке личные местоимения, выполняя роль оформителя именной категории сказуемости, в морфологическом отношении не перешли еще в разряд аффиксов. Они сохраняют свой стабильный звуковой состав и не имеют никаких фонетических вариантов: Мен студент мен “Я студент”. Бис оореникчи бис “Мы ученики” (Исхаков, Пальмбах, 222, 223).

В отношении третьего лица, видимо, тоже имело место тенденция использовать в качестве аффикса сказуемости личное местоимение – тенденция, так последовательно реализованная в отношении первых двух лиц. Следы этого процесса сохранились в памятниках древнетюркской письменности, а также в некоторых современных тюркских языках. Ср. башкирский и татарский языки, в которых в роли аффикса сказуемости при именах весьма часто встречается личное местоимение третьего лица ул “он”: башк. Хэсэн языусы ул “Хасан – писатель”; алт. Кандый аайлу маатыр ол “Что это за богатырь”; тув. Ол оореникчи ол “Он ученик” (Дмитриев 1941, 53; Закиев 1963, 30; Исхаков, Пальмбах, 223).

Материал кумыкского языка показывает, что именной и глагольный предикаты выражают различные категориальные понятия: “Если предикативно выступает понятие, отражающее вещь или ее статическое качество, то оно в предложении оформляется именным предикатом… Если предикативно выступает понятие действия, процесса, динамического качества, то оно выражается глаголом или глагольной группой…” (Колшанский, 145). Вслед за В. Г. Гузевым мы считаем, что “именной предикат выражает понятия, отражающие предметы, их признаки, состояния и т. д.” (Гузев 1987, 114). Указание на лицо производится с помощью личных аффиксов, входящих в состав этих форм.

В кумыкском языке это следующие аффиксы:

Единственное число
1 лицо -ман, -мен охувчуман, ишчимен “я учащийся, рабочий”
2 лицо -сан, -сен охувчусан, ишчисен “ты учащийся, рабочий”
3 лицо Ø охувчу, ишчи “он (она) учащийся, рабочий”
Множественное число
1 лицо -быз, -биз, -буз, -бюз охувчубуз, ишчибиз “мы учащиеся, рабочие”
2 лицо -сыз, -сиз, -суз, -сюз охувчусуз, ишчисиз “вы учащиеся, рабочие”
3 лицо Ø охувчулар, ишчилер “они учащиеся, рабочие”

В кайтагском диалекте кумыкского языка представлены такие варианты аффиксов сказуемости, которые нетипичны для других диалектов кумыкского языка. Это личные аффиксы -вуз, -виз, -муз, -миз: ишчимиз “мы рабочие”, къойчумуз “мы чабаны” (утамышский говор), ишчивиз “мы рабочие”, къойчувуз “мы чабаны” (башлыкентский говор).

В третьем лице аффикс сказуемости, как и в других тюркских языках, нулевой, и форма третьего лица совпадает с формой основы существительного. Основная форма все же репрезентирует значение сказуемости по смыслу контекста и структуре предложения.

Материал кумыкского языка свидетельствует о том, что предикативное высказывание возможно и без личных аффиксов, даже в первом и во втором лице единственного и множественного числа (не говоря о третьем лице). Так, в примере Мен терекмен, дослар, сиз – тамурлары (вместо сизтамурларысыз) аффикс -сыз не используется и остается основная форма с притяжательным аффиксом тамурлары “его корни”. Все же и это имя, лишенное показателя второго лица множественного числа, выступает в функции предиката 2-го лица множественного числа “вы – корни”, так как имя воспринимается в его реальном бытии и выражает состояние предмета, представленного значением второго лица.

Подобное использование предикативного высказывания отмечают исследователи других тюркских языков. Например, в северо-западном диалекте караимского языка развит аналитический тип предикативности: мен карайка, сень карайка, ол карайка “я, ты, он (она) караимка” (Прик, 65). В башкирском языке параллельно с формой сказуемости употребляются синтаксически синонимичные конструкции “личное местоимение + имя”: языусымынмин языусы “я писатель” (Гр.совр.башк.яз., 130).

В двусоставных предложениях возможно сочетание морфологически выраженной сказуемости с личными местоимениями в одной категории, тем самым еще раз подчеркивается субъект (предмет мысли). Например: Мен Къагьирмен, Къагьир (И. Ибрагьимов) “Я Кагир, Кагир”. Мен дохтурман, сен буса муаллимсен “Я доктор, а ты учитель”.

Носитель признака, представленного в качестве предиката, в еще большей степени подчеркивается при редупликации личного местоимения: Менмен Магьач (А. Къурбанов) “Я Махач”. Менмен Баташ”, – деди гелген гиши русча (И. Керимов) “Я Баташ”, – сказал пришедший по-русски".

Субъект мысли может подчеркиваться в структуре предложения трижды: аффиксом сказуемости, личным местоимением и обращением: Бир тамаша адамсан сен, Керим (А. Къурбанов) “Удивительный ты человек, Керим”. Тюзлюкню якълайгъан адамларсыз сиз, юристлер (И. Ибрагьимов) “Вы, юристы, люди, защищающие правду”.

Разумеется, предложения с именным сказуемым могут быть утвердительными (см. приведенные примеры) или вопросительными: Сен мундамысан, Керим? (А. Къурбанов) “Здесь ли ты, Керим?” Ненг бар ашама?” – деди Сайит (М. Ягьияев) “Что есть у тебя покушать?” – спросил Саид".

Показатель именного отрицания тюгюл “не”, принимая аффиксы сказуемости, способен сочетаться с именами (Дмитриев 1948, 46): яш тюгюлмен “я не маленький”, къарт тюгюл “он не старый”, таныш тюгюлмен “не знаком”. Мен къыйналагъангъа сен гюнагьлы тюгюлсен (Ш. Альбериев) “В том, что я переживаю, ты не виноват”. Мени юрегим таш тюгюл (Ш. Альбериев) “Мое сердце не камень”.

В узбекском языке отрицательная форма категории сказуемости образуется с помощью эмас: Сен ишчи эмассан “Ты не рабочий” (Кононов 1960, 349).

Встречается в тюркских языках и вопросительно-отрицательная форма исследуемой категории: Сиз учитель сама тюгюлмюсюз? (И. Керимов) “Вы, случайно, не учитель?” Ср. с узб. Укитувчу эмасми эдинг? “Разве ты не был учителем?” (Кононов 1960, 225).

Как и во многих тюркских языках (Гр.совр.башк.яз., 129; Прик, 63), аффикс сказуемости всегда находится в абсолютном конце слова и не имеет ударения. Имена, безотносительные к лицу, не оформляются аффиксами сказуемости. Так, собственные названия местностей не охватываются категорией сказуемости, в то время как имена людей пользуются этой категорией в полной мере. Это, видимо, обусловлено тем, что категория сказуемости имеет отношение прежде всего к лицу, т.е. связана с одушевленными именами (Гр. совр. башк. яз., 132).

Содержание предиката раскрывается с помощью присвязочной части, т.е. того конкретного слова, которое выступает в финитной форме.

Категорией сказуемости охватываются не только имена существительные, но и ряд других частей речи, в том числе и некоторые служебные части речи.

В прилагательных, оформленных показателями сказуемости, предмет, воспринятый как субъект, выступает носителем признака, представленного в качестве предиката (Мещанинов, 1982): юртлуман “я сельский”, насиплисен “ты счастливый”, гючлюбюз “мы сильные”. “Гьали чи гиччиневсен”, – деди ол (З. Атаева) “Сейчас ты слишком маленький”, – сказал он“. Сен яшланы арасында уллусусан (И. Ибрагьимов) ”Ты среди детей старший.

Аффиксы сказуемости присоединяются также к числительным, местоимениям, наречиям, предикативам:

Сиз __мингсиз__, дослар, мен буса __бирмен__,
		Сиз тирмен татавул, мен буса – __тирмен__,
		Мен __терекмен__, дослар, сиз – __тамурлары__,
		__Сизсиз__ мен __магьрюммен__ чечекден, бюрден.

		(Гь.Анвар)

		"Вас тысячи, друзья, а я – один,
		Вы канава мельницы, а я – мельница,
		Я дерево, друзья, вы его корни,
		Без вас лишен я цветения (досл. "цветков, почек")".
		

Санайым демеге, санавгъа кёпсюз (Гь.Анвар) “Сказать ”посчитаю“, – слишком вас много”. Ёкъсан, гёрюнмейсен. Барман чы (И. Ибрагьимов) “Тебя нет, не видно. Есть же”. Дюрмен чи дагъы (М. Ягьияев) “На самом деле я”.

Личные аффиксы употребляются и с послелогами: Мен буса сени буланман (И. Керимов) “А я с тобой”. Мен де сени йимикмен, не башгъа (И. Ибрагьимов) “Я же тоже такой, как ты, какая разница”.

В послеложных конструкциях, имеющих форму прошедшего времени, личные аффиксы присоединяются к показателю эди: Тюнегюн сен Даниял Денгизов булан эдинг (И. Ибрагьимов) “Вчера ты был с Даниялом Денгизовым”. Мен чи шо гюн сени булан эдим (И. Ибрагьимов) “В тот же день я был вместе с тобой”.

Категория сказуемости охватывает и модальные слова. Имена существительные в сочетании с модальным словом экен “оказывается” (в других тюркских языках икэн, икен и т. д.) выражают значение сказуемости с модальным оттенком опосредованного узнавания, догадки: Сен уьйде экенсен (А. Къурбанов) “Ты, оказывается, дома”. Ол юзюм бавларда къаравулчу экен (И. Ибрагьимов) “Он, оказывается, работает сторожем на виноградниках”.

Одновременно с модальным словом экен может употребляться и глагол с модально-временным значением бол-, который переносит субъектно-предикатное значение догадки в плоскость прошедшего: Олар да душманлар болгъан экен (Ш. Альбериев) “Они тоже, оказывается, были врагами”. Ол да юрт школаны директору болгъан экен (З. Атаева) “Тот, оказывается, был директором сельской школы”. Аффикс сказуемости в обоих случаях присоединяется к модальному слову экен.

Для выражения различных модальных значений именные финитные формы кумыкского языка очень часто используются с модальной частицей -дыр. Модальная форма с аффиксом -дыр служит для выражения двух диаметрально противоположных значений: 1) осложняет значение именной финитной формы оттенками сомнения, предположительности, неуверенности: Къарт бусанг да, нартсандыр (Ш. Альбериев) “Хотя ты и старый, но ты, наверное, нарт”; 2) осложняет исходное значение именной (или глагольной) основы модально-утвердительными оттенками в зависимости от общей установки высказывания (Кононов 1960, 220–221):

Тереклени чайкъалмагъы __елдендир__,
		Бийлени бий болмагъы __элдендир__

		(Из народной песни)

		"То, что деревья качаются, – это от ветра,
		То, что богатые появляются, – это (зависит) от страны".
		

Видимо, прав Д.М. Хангишиев, рассматривая -дыр в первом случае в качестве аффикса, а во втором случае в качестве частицы (Хангишиев 1995, 46). Аффикс используется во всех лицах категории сказуемости, а частица – только в третьем лице.

Для выражения предположительного, сомнительного значения используются также модальные сочетания болма ярай “возможно, быть может” или модальное слово бугъай “возможно, наверное”: Шо гелеген Ата болма ярай // Шо гелеген Ата бугъай “Тот идущий, возможно, Ата”.

В функции предиката имена выступают не только в форме основного падежа, но и в формах других падежей – чаще всего пространственных: местного (юртдаман “я (нахожусь) в селении”), исходного (шагьарданман “я (родом) из города”), дательного (Агьматгъаман “я (говорю, обращаюсь) к Ахмеду”), реже – родительного (Маликнимен “я (принадлежу) Малика”). Мен сагъа айтдым чы, булар Россиядан (И. Керимов) “Я же тебе говорил: они из России”. Я мунда, я Россияда (А. Къурбанов) “Или здесь, или в России”. В башкирском языке рассматриваемая категория функционирует только в составе исходного и местного падежей (Гр. совр. башк. яз., 130), а в узбекском языке спрягаемая именная основа может стоять в любом косвенном падеже, кроме винительного (Кононов 1960, 349).

Имена существительные в форме сказуемости сочетаются также с аффиксами принадлежности, при этом показатели принадлежности занимают препозицию по отношению к аффиксам сказуемости: гелинингмен “я твоя невеста” (2-е лицо принадлежности, 1-е лицо сказуемости), гелинисен “ты его невеста” (3-е лицо принадлежности, 2-е лицо сказуемости), гелинимсен “ты моя невеста” (1-е лицо принадлежности, 2-е лицо сказуемости). Къоччагъымсан, Гьасан (А. Къурбанов) “Мужчина ты, Гасан”. Сен мени юлдузумсан, Неге шавла бермейсен? (Из песни) “Ты же моя звезда, но отчего ты не светишь?”

Аналогичное использование показателей сказуемости наблюдаем и в других тюркских языках: якут. Эн ким оготогунуй? “Ты чей ребенок?” (Гр. совр. як. яз., 155); башк. балан мын “я твой ребенок” и т. д.

Помимо синтетического (морфологического выражения сказуемости) в современном кумыкском языке существует еще синтаксический способ. При этом способе выражения сказуемости имя существительное сочетается со служебным глаголом бол-, констатирующим состояние предиката в различных временных аспектах: мен сагъа къардаш боламан “я тебе родственник”, сен мени гелиним боласан “ты мне невеста”, мен сени ининг боламан “я тебе младший брат”. Огъар чы сен ата болурсан, тек сеникилеге ким болур (Ш. Альбериев) “Ты то им будешь отцом, но твоим (детям) кто будет (отцом)”. Мен огъар оьз атасындан кем болман (Ш. Альбериев) “Я не буду значить для него меньше, чем его собственный отец”.

Подобное предикативное использование служебного глагола бол- обнаруживаем в башкирском языке: Мин киленегез булам “Я буду (в значении есть) ваша сноха” (Гр. совр. башк. яз.,131).

Значение сказуемости может соотноситься с планом прошедшего. При этом оно выражается сочетанием существительного с “недостаточным” глаголом эди: студент эдим “я был студентом”, тюкенчи эдинг “ты был(а) продавцом”, къойчу эди “он был пастухом”. Катя асил хасиятлы терен гьакъыллы къатын эди (Ш. Альбериев) “Катя была благородная, очень умная женщина”. Агьмат Давутну къызардашы Зайнапгъа гьашыкъ эди (Н. Батырмурзаев) “Ахмед был влюблен в сестру Давуда Зайнап”. Ср.: татар. Карт мина килгэндэ ботенлэй ябык иде “Когда старик пришел ко мне, он был совсем тощий”; каз. Ортаншы улдарынын бири еди “Он был одним из его средних сыновей”.

“Недостаточный” глагол эди присоединяется к существительным в форме не только основного, но и местного падежа, образуя предикативную группу: Ярым сагьтдан шагьарда эдим “Через полчаса я был в городе”. Сравнение форм типа студентменстудент эдим убеждает нас в том, что они выражают одну и ту же – изъявительную – модальность, но разные временные характеристики. Первые относят содержание предиката к настоящему времени, вторые – к прошедшему.

Категория сказуемости в кумыкском языке, как и в некоторых тюркских языках, обнаруживает полный изоморфизм с категорией времени, наклонения, лица и числа глагола, поскольку позиция сказуемого закреплена за глаголом как за частью речи, поэтому она представлена не только морфологическим и синтаксическим индикативом, но и аналитическими сослагательным, желательным, уступительным и долженствовательным наклонениями. Сказанное подтверждают следующие примеры: инженер буса эдим “был бы я инженером”, яш бусам да “хотя я и молодой”, сен къатты болма герексен “ты должен стать жестким”. Ярлы буса не бола, акъсакъ, сокъур тюгюл чю (Н. Батырмурзаев) “Ну и что, если бедный, не хромой же и не слепой”.

При изучении данной категории кумыкского языка мы принимаем во внимание тот факт, что именная категория сказуемости включает в себя более частные категории: 1) совокупность форм изъявительной модальности, которая в свою очередь распадается на две микрокатегории – настоящего и прошедшего времени; 2) совокупность форм субъективной модальности; 3) совокупность форм условной модальности. Сравнение форм типа къойчуман “я чабан” – къойчу эдим “я был чабаном” убеждает в том, что они выражают одну и ту же модальность – изъявительную, но разные временные характеристики.

Настоящее время изъявительной модальности передается формами, образуемыми с помощью личных аффиксов:

лицо единственное число множественное число
1-е лицо -ман, -мен -быз, -биз, -буз, -бюз
2-е лицо -сан, -сен -сыз, -сиз, -суз, -сюз
3-е лицо Ø Ø

Прошедшее время изъявительной модальности передается формами, образуемыми с помощью “недостаточного” глагола эди:

лицо единственное число множественное число
1-е лицо эдим эдик
2-е лицо эдинг эдигиз
3-е лицо эди эди(лер)

Для выражения плана будущего изъявительной модальности в кумыкском языке используется глагольное сказуемое: учитель болажакъман “я стану учителем”, летчик болажакъман “я стану летчиком”. Мен уллу болгъанда инженер болажакъман “Когда я повзрослею, я стану инженером”.

В ирреальную модальность мы включаем условно-сослагательную, уступительную и долженствовательную модальности, которыми характеризуются именные финитные формы в кумыкском языке. Она репрезентирует то состояние субъекта в его ирреальной действительности, которое имеется в виду говорящим лицом.

Форма условной модальности образуется с помощью показателя буса, который имеет следующие формы:

Единственное число
1-е лицо бусам къонакъ бусам “если я гость”
2-е лицо бусанг къонакъ бусанг “если ты гость”
3-е лицо буса къонакъ буса “если он гость”
Множественное число
1-е лицо бусакъ къонакъ буса “если мы гости”
2-е лицо бусагъыз къонакъ буса “если вы гости”
3-е лицо буса(лар) къонакъ буса “если они гости”

Прошедшее время сослагательной модальности образуется с помощью показателя эди:

Единственное число
1-е лицо буса эдим къарт буса эдим “если бы я был старый”
2-е лицо буса эдинг къарт буса эдинг “если бы ты был старый”
3-е лицо буса эди къарт буса эди “если бы он был старый”
Множественное число
1-е лицо буса эдик къарт буса эдик “если бы мы были старые”
2-е лицо буса эдигиз къарт буса эдигиз “если бы вы были старые”
3-е лицо буса эди(лер) къарт буса эди(лер) “если бы они были старые”

Довольно часто в кумыкском языке встречаются и аналитические формы условной и сослагательной модальности, состоящие из четырех элементов: студент болгъан буса эдим “если бы я был студентом”, студент болгъан буса эдинг “если бы ты был студентом” и т. д. Биз бай болгъан буса эдик, бизге ол шолай сёзлени айтармы эди (Н. Батырмурзаев) “Если бы мы были богатые, разве он нам говорил бы такие слова”. Сиз яхшы офицер болгъан бусагъыз, господин поручик, билер эдигиз (А.Салаватов) “Если бы вы были хорошим офицером, господин поручик, вы бы знали”.

Модальная функция буса реализуется и в формах уступительной модальности на буса да:

Единственное число
1-е лицо бусам да къарт бусам да “хотя (я) и старый”
2-е лицо бусанг да къарт бусанг да “хотя (ты) и старый”
3-е лицо буса да къарт буса да “хотя (он) и старый”
Множественное число
1-е лицо бусакъ да къарт бусакъ да “хотя (мы) и старые”
2-е лицо бусагъыз да къарт бусагъыз да “хотя (вы) и старые”
3-е лицо буса да къарт буса да “хотя (они) и старые”

Довольно часто используются сложные конструкции, образуемые одновременным употреблением “недостаточного” глагола эди и служебного слова буса: Жагьил заманынгда сен бир къызгъа гьашыкъ болгъан эдинг буса, къыз да сени сюе де болгъан буса… не этер эдинг? (Ш. Альбериев) “Если бы ты в молодости влюбился в одну девушку, если бы и девушка тебя любила, что бы ты сделал?” Эгер сен бираз артыкъ культуралы болгъан эдинг буса, ингилисли булан сёйлеп болажакъ эдинг (Р.Гьамзатов) “Если бы ты был более культурным, ты бы смог говорить с англичанином”.

Долженствовательная модальность образуется с помощью модификатора герек или тарыкъ “должен”: къатты болма герексен “ты должен быть строгим”, ишчи болма герек “он должен стать рабочим”. Гьали сен бек сакъ болмагъа герексен (З. Атаева) “Сейчас ты должен быть очень осторожным”.

Повелительная модальность образуется с помощью вспомогательного глагола болсун “пусть будет” (болмасын “пусть не будет”): Къоркъуп къайтса, сени уланынг къыз болсун! (Из народной песни) “Если струсит и вернется, пусть твой сын будет девушкой!” Мурадыгъызгъа етишмеге насип болсун! (З. Атаева) “Дай счастья вам достигнуть поставленной цели!”

Формы субъективной модальности образуются с помощью модального показателя экен: Арпа, будай – аш экен, алтын, гюмюш – таш экен (Поговорка) “Ячмень, пшеница, оказывается, хлеб, а золото, серебро, оказывается, камень”. Сен къоччакъ улан экенсен (И. Ибрагьимов) “Ты, оказывается, сильный парень”. В приведенных примерах либо говорящий сообщает о факте, о котором он узнал от другого лица, либо сообщение является результатом неожиданного узнавания, внезапного умозаключения.

Формы субъективной модальности не могут представлять выражаемое ими суждение в плоскости прошедшего и будущего.

Аналитические конструкции с показателями эди, буса и экен образуются и на базе прилагательных, числительных, местоимений, наречий, предикативов: гиччи эди “он был маленьким (она была маленькой)”, экев бусакъ “если нас двое”, сен экенсен “оказывается, ты”, ёкъ экен “оказывается, нет”, бар буса “если есть”. Это положение подтверждает универсальный характер именной категории сказуемости в кумыкском языке.

Функции модальных слов и сочетаний в составе именной и глагольной категорий сказуемости совпадают.

Таким образом, именные финитные формы, как и глагольные, выступают только в функции сказуемого. Данные кумыкского языка показывают, что с коммуникативной точки зрения каждая грамматическая форма сказуемости “всегда участвует в передаче суждения, т.е. мысли, имеющей субъектно-предикатную структуру: субъект (предмет мысли) – предикат (сообщение о предмете мысли)” (Гузев 1986, 98). Как именные, так и глагольные финитные формы в кумыкском языке репрезентируют субъект личным значением входящего в состав словоформы личного аффикса.

Именная категория вторичной репрезентации

Данная категория в тюркологии впервые выделена недавно на материале староанатолийско-тюркского языка В. Г. Гузевым (Гузев 1987, 104–105). Он же разработал концепцию “вторичной репрезентации”, основные положения которой сводятся к следующему:

а) в тюркских языках имеются формы, оперативно представляющие то или иное мыслительное содержание в образах предмета, признака или обстоятельства;

б) функционирование таких форм сопровождается стандартными мыслительными операциями по преобразованию одной семантики в другую;

в) подобные семантические операции осуществляются окказионально, т.е. эпизодически, при наличии коммуникативной потребности.

Таким образом, какое-либо явление репрезентируется языковыми средствами дважды: первый раз, когда оно в результате первичной интерпретации получает какое-либо языковое обозначение (например, передается смысл “находящийся в ваших руках”), второй раз, когда вследствие переосмысления то же явление получает вторичное обозначение (например, передается смысл “находящийся в ваших руках” (признак) или “тот (предмет), который находится в ваших руках”) (Гузев 1987, 104).

На наш взгляд, сделан важный шаг в направлении решения проблем, связанных с именными функциональными формами в тюркских языках. Попробуем осмыслить природу некоторых именных форм кумыкского языка через призму теории вторичной репрезентации.

Именным средством вторичной репрезентации в кумыкском языке является одночленная категория с показателем -гъы/ -ги. С ее помощью местонахождение предмета в пространстве, время, когда происходит событие, или принадлежность одного предмета другому могут быть представлены в качестве признака или предмета. В словоформах аффикс -гъы/ -ги способен присоединяться к основам с одним из названных значений или следовать за показателем местного падежа. Примеры: Мен къолумдагъы сыйыртгъычгъа герти тергев этип шондан сонг къарадым (М. Абуков) “Я только после этого внимательно посмотрел на скворца, находящегося в моей руке”. Артындагъы гюнде ол бош къайтды (И. Керимов) “На следующий день он также вернулся пустой”. Биздеги аювланы оьлтюрме ярамай (М. Абуков) “Нельзя убивать медведей, обитающих у нас (в наших лесах)”. Оьрдеги классларда историядан дарс берген, завуч болуп да ишлеген (И. Керимов) “В старших классах преподавал историю, даже работал завучем”.

Способность показателя рассматриваемой формы занимать отдаленное от основы место в цепочке словоизменительных аффиксов подтверждает правильность тезиса о том, что тюркская форма конструируется в момент формирования высказывания (Гузев 1987, 105). В кумыкском языке рассматриваемый показатель может присутствовать в одной словоформе дважды: уьйдегилеригиздегилерденмисиз? “вы из тех, кто из вашего дома?”.

На наш взгляд, есть все основания использовать теоретические положения концепции вторичной репрезентации к дагестанским языкам. Так, именным средством вторичной репрезентации в даргинском языке является одночленная категория с показателем -си (или -ти во множественном числе). С их помощью местонахождение предмета в пространстве, время, когда происходит событие, или принадлежность одного предмета другому могут быть представлены в качестве признака или предмета. Ср.: вац1ализиб “в лесу” и вац1ализибси “то, что в лесу, находящийся в лесу”. То же самое можно сказать и относительно лакского языка: Ср.: вац1луву “в лесу” и вац1лувусса “находящийся в лесу”.

Во всех языках эти образования сочетаются с прилагательными: кум. къалын агъачлыкъдагъы “находящийся в густом лесу”; дарг. зумаси вац1ализибси “находящийся в густом лесу”; лак. ццунсса вац1лувусса “находящийся в густом лесу”.

Функциональная сущность показателя вторичной репрезентации в дагестанских языках (в частности, в даргинском) значительно шире, чем в тюркских (например, чем в кумыкском). Так, суффикс -ли в даргинском языке способен присоединяться к суффиксу счетных наречий -на. Опять-таки происходит преобразование одной семантики в другую: в результате первичной интерпретации передается значение данности счета или номинации, второй раз, когда вследствие переосмысления то же явление получает вторичное обозначение, то есть передается значение процессуальности (кратности процесса). Ср.: Нуни ваях1 х1яйна гечдарра “Я вещи перетаскивал три раза” и Нуни ваях1 х1яйнали гечдарра “Я вещи перетащил тремя разами” (трехкратным повторением процесса) (Абдуллаев 1993, 230).

Несколько иную интерпретацию имеет категория вторичной репрезентации в аварском языке. С помощью показателя -се (, , ) значение адресата может быть представлено в качестве признака, предназначенного, принадлежащего или положенного кому-либо: Ахмедие “Ахмеду” – Ахмедиесеб “что-то предназначенное Ахмеду”, рат1лие “одежда” – рат1лиесеб “предназначенное для одежды”, дуе “тебе” – дуесеб “положенное тебе”

Категория количественной соотнесенности

Три разновидности количественной соотнесенности предметов реальной действительности – порядок по счету, распределение объектов по одному или по равным в количественном отношении множествам, а также количество как совокупность – нашли отражение в значениях соответственно порядковой, разделительной и собирательной форм числительных.

Рассматриваемые формы принято считать словоизменительными (формообразовательными), поскольку они оставляют неизменным категориальное значение числительных – значение конкретной количественности, лишь дополняя его служебной информацией о соответствующем характере количественной соотнесенности предметов (Гузев 1987, 106).

Порядковая форма числительных образуется при помощи аффикса -ынчы/ -нчы: бир “один” – биринчи “первый”, уьч “три” – уьчюнчю “третий”, беш “пять” – бешинчи “пятый”, алты “шесть” – алтынчы “шестой” и др.

Разделительная форма числительных конституируется аффиксами -ар (после основ на согласный) и -шар (после основ на гласный): бир “один” – бирер “по одному”, эки “два” – экишер “по два”, алты “шесть” – алтышар “по шесть” и др.

Собирательная форма числительных образуется аффиксом -ав: эки “два” – экев “двое”, алты “шесть” – алтав “шестеро”, етти “семь” – еттев “семеро” и т.п.

Словоизменение числительных не ограничивается названными формами. Они имеют также формы множественности (а), принадлежности (б), склонения (в), сказуемости (г):

(а) Мен яш заманда бир классда биринчилер де, уьчюнчюлер де олтура эдик (К. Абуков) “Когда я был маленький, первоклассники и третьеклассники занимались в одном классе”.

(б) Харбузланы экисин мен алдым, уьчюсюн ёлдашыма бердим (И. Ибрагьимов) “Из арбузов два взял я, а три отдал другу”.

(в) Бу шагьарда эки школа бар. Оланы биринде 140, бирисинде 140 адам охуй (З.Батырмурзаев “В этом городе есть две школы. В одной из них учатся 140 человек, в другой тоже 140 человек”.

(г) Очеретде ол биринчи, мен буса экинчимен “На очереди он первый, а я второй”.

Наибольшими словоизменительными потенциями обладают количественные и порядковые числительные.

Показатель именного отрицания тюгюл “не” способен сочетаться со словоформами категории количественной соотнесенности: Ол бизин булай гьалгъа салагъаны биринчи гезик тюгюл (З. Атаева) “Это не первый раз он ставит нас в такое положение”.

Встречается и вопросительно-отрицательная форма: Очеретде сен онунчу сама да тюгюлсен “В очереди ты даже не десятый”.

Для выражения предположительного, сомнительного количественного соотношения предметов используются модальные спецификаторы болма ярай “возможно, наверное”: Бу гезик чи ол биринчи болма ярай “На этот раз он, возможно, будет первым”. Къабангъа гьав этегенлер уьчев болма ярай (М. Абуков) “Охотников на кабана, возможно, трое”.

Значение количественной соотнесенности может соотноситься с планом прошедшего. Данная сема реализуется сочетанием рассматриваемых форм с недостаточным глаголом эди: биринчи эдим “я был первый”, экинчи эдинг “ты был первый”, уьчюнчю эди “он был третий”, экев эди “было двое” и т. д. Сравнение форм биринчимен “я первый” и биринчи эдим “я был первый” убеждает нас в том, что они выражают одну и ту же – изъявительную модальность, но разные временные характеристики. Первые относят содержание предиката к настоящему времени, вторые – к прошедшему.

Категория количественной соотнесенности обнаруживает изоморфизм с категорией времени, наклонения, лица глагола. Так как позиция сказуемого закреплена за глаголом как за частью речи, поэтому она представлена не только морфологическим и синтаксическим индикативом, но и аналитическими сослагательным, желательным, уступительным и долженствовательным наклонениями: биринчи буса эдим “был бы я первым”, биринчи бусам да “если даже я первый”, сен биринчи болма герексен “ты должен быть первым”, уьчев буса “если будет трое”.

Таким образом, изучая данную категорию, мы исходим из того факта, что она включает в себя более частные категории: а) совокупность форм изъявительной модальности, которая в свою очередь распадается на две микрокатегории – настоящего и прошедшего времени; б) совокупность форм субъективной модальности; в) совокупность форм условной модальности.

Категория степени качества

Формы, конституирующие данную категорию, объединяются однородностью значений, отражающих соотношение наличествующего качества, признака с нормативным его значением и, как известно, образуются синтетическим и аналитическим способами.

Н. К. Дмитриев считал формы ослабления и усиления качества “абстрактными формами сравнения”, а формы степеней сравнения, где сравнение основано на сопоставлении качеств разных предметов,- “конкретными формами сравнения”. И абстрактные, и конкретные формы сравнения, по мнению Н. К. Дмитриева, исходят от одной нормативной степени качества, которую в грамматиках называют положительной степенью (Дмитриев 1948, 83). Эта концепция широко используется при описании прилагательных в грамматиках современных тюркских языков (СИГТЯ, 155).

Традиционная грамматика выделяет в современном кумыкском языке три степени сравнения: положительную, сравнительную и превосходную (Дмитриев 1940, 70–72; Хангишиев 1995, 56–57). Не является ли вопрос о трех степенях сравнения в тюркских языках привнесенным индоевропейским представлением? По этому поводу А.М.Щербак пишет: “Эти степени тюркологи нередко называют сравнительными, имея в виду их близость к определенным формам индоевропейских языков, и выделяют в количестве от двух до семи” (Щербак 1977, 113). Полностью разделяя точку зрения А.М.Щербака, мы считаем, что говорить о наличии степеней сравнения в кумыкском языке нельзя, “так как соответствующие формы выражают не отношения между качествами разных предметов или явлений, а качество само по себе, с точки зрения говорящего, устанавливающего его тождественность ”норме“ (”красный“), недостаточность (”красноватый“) или превышение ”нормы“ (”очень красный“, ”совершенно красный“) (Там же, 113). И далее: ”Только сочетания типа инг къызыл “самый красный”, именуемые превосходной степенью, немыслимы без сопоставления качеств разных предметов, однако сопоставление здесь не является непосредственной основой для оценки абсолютного качественного превосходства. Оно лишь предполагается (Там же, 114).

В этой оригинальной концепции А.М.Щербака нас не устраивает предлагаемая автором “норма” отсчета степени качества (“красный”), которая, на наш взгляд, является также привнесенным индоевропейским представлением. В действительности, если мы признаем в кумыкском языке категорию степени качества (существенно отличную от категории степени сравнения в славянских языках), то должны признать и факт несоответствия самой нормативной степени качества применительно к материалу современного кумыкского языка. В этом отношении представляется интересной и перспективной точка зрения Е.А.Поцелуевского (1974), уточняющего и развивающего положения Н. К. Дмитриева в отношении положительной степени как нормы, условной меры качества (Дмитриев 1948, 83). По его наблюдениям, точкой отсчета во всех случаях следует считать нулевую степень качества.

Данная категория “служит средством передачи степени признака или обстоятельства и, следовательно, относится к числу категорий, в значениях которых нашли отражение свойства элементов объективной действительности” (Гузев 1987, 104), и в ее грамматическом значении закреплена идея о различии объектов по степени качества, а также по временной соотнесенности с какой-либо точкой отсчета.

Категорию степени качества конституируют прилагательные и наречия. Формы, выражающие недостаточность, неполноту, ослабленную степень признака, образуются при помощи аффиксов:

-ракъ: алаша “низкий” – алашаракъ “низковатый”, гиччи “маленький” – гиччирек “малюсенький”, аста “медленно” – астаракъ “потихоньку”;

-шылт: акъ “белый” – акъшылт “беловатый”, гёк “синий” – гёкшылт “синеватый”;

-сув: назик “тонкий” – назиксув “тонковатый”, базыкъ “толстый” – базыкъсув “толстоватый”, узун “длинный” – узунсув “длинноватый”;

-гъылт: яшыл “зеленый” – яшгъылт “зеленоватый”, сари “желтый” – саргъылт “желтоватый”, къызыл “красный” – къызгъылт “красноватый”;

-шумал: акъ “белый” – акъшумал “беловатый”, гёк “синий” – гёкшумал “синеватый”;

-лдын: къара “черный” – къаралдын “черноватый, темноватый”;

-нев: гиччи “маленький” – гиччинев “малюсенький”;

-мты: йылы “теплый” – йылымты “тепловатый”;

-окъ: эртен “утром” – эртенокъ “ранним утром”, тезден “давно” – тезденокъ “давным-давно”, тез “рано” – тезокъ “рано-рано”.

В кайтакском диалекте встречается форма на -гина: гичгина “малюсенький”, азгина “немного”. Ср. с узб. яхшигина “хорошенький”, кичиккина “малюсенький”; ног. азгана “маловатый”, кишкене “малюсенький”. Формант -гина присоединяется не только к прилагательным, но и к числительным: биргина бир “единственный”, экигина эки “всего лишь две” и т. д. При этом акцентируется внимание на недостаточности денотатов в количественном отношении.

Любопытно, что в караимском языке наряду с аффиксом -чык уменьшительную форму образует аффикс -хына,-гъына, -хуна, -гъуна, -кюна, -гюна: картхына “старичок”, достхуна “дружок”.

Еще одной специфической особенностью кайтакского диалекта является наличие формы -тун: узун “длинный” – узунтун “длинноватый”; “дольше”.

В терском диалекте представлен показатель -дырын: яшылдырын “зеленоватый”, агъылдырын “беловатый”, къаралдырын “черноватый”. Ср. с шор. когулдурум “синеватый”, агылдырым “беловатый” и т. д.

Формы, выражающие меньшую степень качества, соответствуют по значению русским суффиксам -оват, -еват. Все перечисленные аффиксы малопродуктивны.

Во всех тюркских языках в образовании степени качества особая роль отводится аффиксу -ракъ, который обычно считается показателем сравнительной степени. Ср.: тур. Bir soz ajidam kim sakkardan datlurak “Я скажу сказ, который слаще сахара” (Гузев 1987, 104); узб. “…юзларни май яна кучлирок оловлантирди…” (Кононов 1960, 163); башк. Агидель Димден озонорак “Агидель длиннее Демы” (Гр.совр.башк.яз., 195); к.-балк. Алгъындан эсе кенгирек жолла ишлеп тебредик “Мы начали строить более широкие, чем раньше, дороги” (Гр.к.-балк.яз, 145); кум. Тавланы алашаракъ туманы… (из песни) “Низкое облако гор”. Эртерек къайтып гелгенсен (Н. Батырмурзаев) “Ты слишком рано вернулся”.

Сфера функционирования аффикса -ракъ в различных тюркских языках представлена по-разному. В кумыкском языке его функционирование ограничивается только сферой прилагательных и отдельных наречий, а в башкирском языке сфера употребления данного аффикса достаточно широка и охватывает наречия, прилагательные, существительные в пространственных падежах, местоимения, глаголы, послелоги, частицы, модальные слова (Псянчин, 15–16).

Функциональным назначением всех названных форм категории степени качества является репрезентация минимальной степени признака, качества по сравнению с предполагаемой нормой.

Довольно продуктивной является в карачаево-балкарском языке уменьшительная форма местоимений, числительных и наречий на -чыкъ: бучукъ “этот маленький”, азчыкъ “немножко” (Хабичев 1989, 187). В кумыкском языке данная форма не представлена.

В число форм категории степени качества необходимо включать и формы интенсива, образующиеся путём полной или неполной редупликации: узун-узун “длинный-длинный”, тюппе-тюз “совершенно правильный” и т. д. Эти формы детально описаны в грамматиках тюркских языков, а также в нормативных грамматиках по кумыкскому языку (см.: Дмитриев 1940, 70–72; Хангишиев 1995, 57–58).

В число форм интенсива включают также сочетания прилагательных со словами лап, инг, чинк, чинк де, оьтесиз, ажайып, бек, кёп, зор и т. д., передающие значения “самый”, “очень”, “чрезмерно”, “совершенно”: инг бийик “самый высокий”, лап яхшы “самый хороший”, чинк де арив “самый красивый”. Подобных сочетаний бесчисленное множество, и они не имеют прямого отношения к морфологии, так как являются относительно свободными: к одному и тому же прилагательному могут присоединяться разные слова, выражающие большую или меньшую (крайнюю) меру насыщенности признака. Вместе с тем, некоторые из таких слов выступают только с определённой группой прилагательных или даже с каким-либо одним прилагательным.

Таким образом, в категории степени качества в кумыкском языке объединены родственные по своим значениям формы, представляющие при этом два различных способа технического преобразования слов – аффиксацию и редупликацию (полную или частичную).

Рассмотрим соотношение категории степени качества с функционально-семантическим полем сравнения.

Стандарт сравнения в кумыкском языке оформляется несколькими способами. Основным является морфолого-синтаксический способ, при котором денотат, обозначающий более сильный признак имеет форму основного падежа, а название сравниваемого предмета употребляется в исходном падеже. Подобным образом оформляется стандарт сравнения и в других тюркских языках. Ср.: кум. Ол менден уллу, сенден гиччи “Он старше меня, младше тебя”; башк. Бала балдан татли (погов.) “Дитя слаще мёда”; к.-балк. Китап тетраддан къалынды “Книга толще тетради”; узб. Олтин темирдан огир “Золото тяжелее железа ”; ног. Бу уьй о уьйден бийик “Этот дом выше того дома”.

Другим важным способом выражения сравнения в кумыкском языке является также морфолого-синтаксический способ, при котором название сравниваемого предмета ставится в винительном падеже, а прилагательное принимает аффикс принадлежности третьего лица -сы и занимает постпозицию по отношению к объекту сравнения: Дюньяны яртысын елеген гючлюлени гючлюсю оьзюне ирия болуп токътасын деп буйрукъ этген (И. Керимов) “Он приказал, чтобы подчинились ему завоевавшие половину мира сильнейшие из сильных” Сайит яшланы арасында абурлусу (М. Ягьияев) “Сайит более уважаемый из детей”.

Существуют и другие способы выражения стандарта сравнения. Они не представляют словоизменительной опереции. Важным представляется следующая мысль. В ряде современных тюркских языков намечается тенденция к преимущественному использованию при сравнении форм на -ракъ… (Щербак 1977, 115). Морфологические показатели степени качества в кумыкском языке не используются при оформлении стандарта сравнения. Оформление стандарта сравнения без модификаторов, образующих формы минимальной степени качества, говорит о том, что морфологические образования с аффиксами -ракъ, -шылт, -сув… не являются формами сравнительной степени и никогда не являлись ими.

О том, что формы категории качества не имеют отношения к категории степени сравнения, говорит и их функционирование в языке и в речи. При оформлении сравнения предикат со значением признака занимает постпозицию (Мен сенден уллуман “Я старше тебя”), формы же степени качества занимают препозицию по отношению к определяемому предмету (къараявуз къыз “смуглая девушка”). Таким образом, прилагательные и наречия, репрезентирующие категорию качества и оформляющие формулу сравнения, имеют своё собственное фиксированное место в составе словосочетания и предложения.

Кроме того, части речи, оформляющие данные категории в составе предложения, различаются по своей функциональной предназначенности: оформляя категорию степени качества, прилагательные и наречия выступают в синтаксической функции определения или обстоятельства, в составе формул сравнения они функционируют в качестве выразителя или носителя предикативного признака.


  1. Исследованию послелогов в кумыкском языке посвящена специальная работа А. Г. Магомедова (см. в библ.). Называя основные значения послелогов, автор не связывает их с системой падежных значений в кумыкском языке.  ↩